Год войны

 

196

 

                    Кельберину 
Учитель благостный вас любит 
И силы дал вам по судьбе. 
Но легкомыслие вас губит 
И ложь — себе.
Мы все, — играя иль скучая, —
Бежим от верного пути. 
А сердце ропщет, втайне зная, 
Куда идти.

 

8 января 1889/1939.

Наша золотая свадьба.

Дождик.

Мысли.

Письмо от Гр<еты>.

 

Дождь, холод и ветер, такой, что на Ренуар, когда мы возвращались от Терезы, у Дм<итрия> ломался в руках зонтик, и его унесло назад, по тротуару.

Воскресники (Мамч<енко>, Тер<апиано>, Черв<инская>, Кельб<ерин>, Мандельш<там>, Емельянов, да и Г. Иванов) — все (почти) очень милы. Особенно мой друг № 1 Мамченко. Хотя все — очень малосведущи, вот горе!

 

Письмо и статья Адамовича для «Смотра». Очень талантливо, хотя, конечно, как он и сам пишет, «radotage»¹.

Дождь.

 

 

197

 

Очень неприятна «политика». Этот безумец (М<уссолини>) налезает на Францию. Никто не хочет воевать (и даже Гитлер), а этот...

 

Дождь нейдет. Полтора часа ожидания на Qu<di> d'Orsay¹ из-за Д<имины>х денег, которых так-таки и не дали. Надо писать — Блюму.

Очень весело. Квартира не уплачена. Глупое (и ridicule²) письмо Г. Иванова: обиделся за «жену». И не к месту, главное.

У него нет «метафизики». А это тоже метафизика (Пеги).

 

Дождь. Мы едва вышли. Скверное междунар<одное> положение. М<уссолини> зарвался: по своей мегаломании он уже не откажется от своих претензий на территории Франции (?!), а Фр<анция> не может же их ему подарить ни с того, ни с сего? Какой же выход?

Победа франкистов усугубляет серьезность. Впрочем, никто не знает ничего. Общее безумие.

 

Дождь неистовый, хуже бывает редко. Везде все то же (вокруг).

Из Италии мы ни от кого ни звука не получаем. Только газеты от издателя с хвалебными отзывами о Д<ими>ной книге «Данте».

 

Дождь нейдет. Холод и солнце.

Встретили Г. Иванова. «Получил ваше аррогантное³ письмо. Хочу объясняться лично. Приду в 5, в воскресенье...»

Ч<ервинская> обещала принести сегодня «смотровую» статью и надула.

Никогда еще мы не были так бедны. За квартиру опять не заплачено.

Франко взял Барселону.

 

 

198

 

Совершенно темный день, но без дождя. И такая же темнота в смысле межд<ународного> положения. Мусс<олини> все дальше залезает в тупик, из кот<орого>, кажется, нет выхода, кроме взрыва.

Ч<ервинская> не обманула, принесла, хоть и поздно.

 

У Терезы толпа.

Вернулись на автом<обиле>, — пошел дождь. Все не очень интересное. М<амчен>ко болен. Были только Тера<пиано>, Г. Иванов, Манд<ельштам>, Ладинский, Черв<инск>ая и... Теффи с Рощиной. Наплывающая тоска.

А если нет чувств, а только воображение о них? День сухой вначале.

 

С утра солнце и тоска. Холод. Глупо это записывать. «Объяснения» Г. Ив<ано>ва. Мне с ним трудно говорить, он не то что «ничего не понимает», а просто мы на разных рельсах.

Человек «без метафизики» (что тоже своего рода метафизика) и недобрый. И «литератор». Но ссор я не хочу.

 

Опять холод и солнце.

Читала роман жены Ив<анова> (Одоевцевой). Перипетии «женской»... души? Или — чего? Трудно сказать. М. б., это (по Кнуту Гамсуну) и хорошо для американской литературы. Но нет, это для них слишком длинно.

 

Видела М<андельшта>ма. Потихоньку навела на жену. Он, кажется, рад был с кем-ниб<удь> поговорить о ней...

Девочку с гувернанткой отправили в Гренобль, т. к. мать покойной жены тоже в туберкулезе. Он живет один в комнате. Ничего, он молодец.

 

Хорошая, тихая, светлая погода. Письмо от Г<реты>. Ужасная тоска. Пустые дни. Как я завидую тем (повторяю), кто давно умер, т. е. уже привык быть «там»... или не быть.

 

199

 

Солнце. Но что оно мне? Солнце зимнее.

 

Как бы научиться воздерживаться с [Володей]? Но он не перестает лгать... и я не могу поэтому забыть... А я легко забываю. Особенно вину передо мной. Но ведь его «вина» — другая, не передо мной нисколько.

Иногда вдруг, не без боли вспоминаю Т. И. Никогда не пойму ее.

 

Конечно, к Тер<езе>. Погода оч<ень> хорошая. Первой пришла Ч<ервинск>ая. Потом Мамченко. Он в хор<ошем> состоянии. Но скоро, к сожалению, явились лишние. Особенно — Раевский с каким-то новым берлинцем носатым (большевизант? Не знаю. Не говорила с ним). Пиотровский. Говорили (мы) о Татищ<еве> и о «Совести». Спаржа опять бледна (впрочем, Ч<ервинская> тоже).

 

Finis Испания. Все красные убежали во Францию. Му<ссоли>ни «молчит как проклятый». Что-то будет с Францией.

Туман — почти лондонский. Неприятно. К вечеру еще хуже.

 

Туман меньше, но все гаже, особенно внизу, на Кэ д'Ор-сей, куда мы поехали... опять за этими деньгами. И там, чтобы не ждать часами, вышли куда-то, в холод, по длинным улицам. Заходили в темную готическую церковь. Потом в какое-то кафе, — и опять к этому человеку... И опять в ночь, на 12-й. Встретили уже у дома В<олодю> с ромом, говорит — простудился... Выпил целую ½ громадной бутылки этого рома. Письмо от Гр<еты>.

 

Дивное солнце, пошли ко «вдове» (Дм<итриевы> книги) и — я к Пугливой. Цветы. Писала письмо.

О своих мыслях не скажу ничего.

 

Погасло электричество, и я пошла спать.

 

200

 

Был Мамченко. Я его люблю, но что с ним делать? Ничего, как и ни с кем. Да и вообще ничего.

Ужасное письмо от Хирьяковой. Она больна «холодным отчаянием». От ничего (т. е. от всего) — «так».

 

Денег не получили.

Папа умер, и очень его жаль. Он умел tenir tete¹ этому безумцу Мус<соли>ни. А теперь выберут какого-нибудь кардинала с «подхалимажем».

Такого, как этот старец, уже не будет. Гуляли мало и поздно, я все шила заплаты на Дмитриевы панталоны.

 

(11 février 1939)

Утром о папе очень жалела, со слезами. Знал, что умирает, давно, говорит, готов. Умер со словами «Jesu — Pax»².

Погода весенняя. Утром я все мыла у себя, что могла, вопреки протестам Володи.

Долго гуляли, до Trocadero. Устала.

 

Холоднее. К Терезе, конечно. Там грустно. Дома — Терапиано, Мамч<енко>, Червинская, Спаржа, Сперанский, Г. Ив<анов> с Пигал<ицей> и кто-то еще? Манд<ельшта>м.

Говорили всячески. Мамченко очень жив.

 

Бесконечная возня с фр<анцузскими> деньгами. Блюм — хам. А Муссолини провалится.

Уныло.

 

Погода лучше, но холодная. Все та же возня. О, как все надоело.

 

Был Мандельштам. Долго сидел, даже обедал. Принес фотографию своей молодой покойной жены. Говорили и о

 

 

201

 

 

Гуляли поздно, встретили Кнута с его противной женой (б<ывшей> Скрябиной). Это жена его уже десятая. Перешла в жидовство, потому что Кнут стал не столько поэтом, сколько воинствующим израильтянином.

«Кровь Его на нас и на детях наших».

 

Дни так похожи один на другой, что не знаю, что сказать.

Тоска. Забота. Надежда. Страх. Довольно?

 

Цветы у Пугливой. Забота. Страх.

Словесное целомудрие (в стихах Адамовича). Едва касанье к словам. Особая магия.

У нас с ним все разное, и — какая-то affinité¹.

 

Дождь. Быстро к Терезе. Дома — ничего интересного. Ах, не повторять же все то же! За квартиру не заплачено. Никто не отвечает. Все забыли Россию (и я).

 

Неделя опять пробежала, как один день. Сегодня ясно (у Терезы).

Днем, кроме немногих, Керенский из Америки. Без игры. Да что теперь русские беженцы, когда на волну евреев — волна испанцев!

 

Thérèse, tu es petite enfant, tu veux rester petite toujours, tu nous engages de suivre ta petite voie qui consiste à devenir les vrais petits enfants...

Thérèse, mais tu aimes la souffrance, tu la cherches, tu l'as cherchée toujours et tu nous enseignes qu'il faut l'aimer.

 

 

202

 

Si nous redevenions enfants? Les petits enfants aiment-ils la souffrance? Non, n'est-ce pas? lis ne songent pas non plus que le calice de souffrances de ton Bienaimé, Thérèse, n'est pas plein, qu'il manque quelque chose, que c'est à eux de le remplir par leurs propres souffrances.

Comment faire, Thérèse?

En redevenant enfants — comment tendre notre volontè vers la souffrance? Jamais nous ne le pourrions. Et Jesus lui-même, aimant ses enfants, aurait-il aimè leur souffrance, aimerait-il voir souffrir les innocents?

Tout est possible pour Dieu, — n'est-ce pas, Thérèse? II a toute la puissance. Par contre rien n'est impossible pour celui, qui a la foi.

Pourquoi done...

Il se peut que la P-te Thér. te répondra par 1-ier Cor. ch. 14: «Frêres, ne soyez pas des enfants sous le rapport de jugement, mais pour la malice, soyez enfants, et, à l'égard du jugement, soyez hommes faits».

Faut-il comprendre que ne soyant pas «des enfants sous le rapport de jugement», c'est comme «hommes faits» nous devons juger aimable la souffrance et courir après elle?

J'ose avouer que je ne suis pas satisfaite.

 

Перевод:

Тереза, дитя малое, ты хочешь быть маленькой всегда, ты зовешь следовать твоим малым путем, чтобы мы воистину стали малыми детьми.

Но, Тереза, ты любишь страданье, ты его ищешь, ты его искала всегда и нас учишь его любить.

Как нам вновь стать детьми? Дети разве любят страдать? Ведь нет? У них и в помышлении нет, что чаша страданий твоего Возлюбленного, Тереза, неполна, что, для того чтобы быть полной, ей недостает собственных их, детей, страданий.

Как быть, Тереза?

Становясь вновь детьми — как напрячь нашу волю к страданию? Никогда нам не смочь этого. Сам Иисус, любящий детей своих, мог ли любить их страдание, видеть, как страдают невинные?

Все возможно для Бога, — да, Тереза? Он всемогущ, и нет ничего невозможного для имеющего веру. Потому что...

Думается, маленькая Тереза приведет в ответ 1 Кор., 14:

«Братия! не будьте детьми умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни».

Понять ли, что не ставшие «детьми умом», любить страдания и стремиться к нему мы должны как «совершеннолетние»? Смею признать себя неудовлетворенной (фр.).

 

203

 

Мать жены Мандельштама тоже умерла.

 

Грета приехала.

Все та же. Раньше мы гуляли — утомительная, «прекосная»¹ весна. Ультрафиолетовые лучи.

Пришел (вызванный мною) Адамович. Читала ему свою статью о нем — «без порицаний и похвал» (формально). Кажется, был доволен, даже «смущен» — вниманием.

Я, конечно, большой «кредит» ему оказала.

А сколь несчастна Маруся!

Мать умерла без нее, она опоздала. Муж в Берлине отравился эрзацем, упал в обморок, разбил череп. Одна дочь разводится, другая метит за немца. Сын в казарме. Сама Маруся сейчас вся в гриппе. Уезжает в Берлин.

 

До 31 марта тут я ничего не писала. Жила все время Грета. Из-за плохой погоды мы с ней ни разу не выходили. По вечерам только долгое сиденье вместе. А то она днем со всякими своими шведками и шведами, весьма, кажется, скучными, — даже ей, кажется. Были вместе на вечере Хмары. Потом она заболела. Но через несколько дней все же уехала — к еще каким-то друзьям в Германию.

Назначала несколько свиданий Мамченке. Собиралась даже к нему в Медон знакомиться с женой... но это не вышло, т. к. как раз в этот день она заболела.

Я писала Асплунд, чтобы она ее образумила, но из этого, кажется, ничего не вышло. Я чувствовала, что ей надо или остаться, или прямо домой ехать.

Далее, после ее отъезда, у меня уже есть последовательная запись.

Quand on arrive un vendredi, comme Greta cette fois-ci, puisse-t-on esperer quelque chose de bon?²

 

Я читала в Лас-Казе о «поэзии». На вечере в п<омощь> Варш<авскому>, куда устроители даже не пришли!

Грета больна. Мы вернулись раньше.

 

 

204

 

Месяц Греты. Месяц зимнего почти холода. И дурных предчувствий.

 

Гр<ета> совсем больна. Не понять, что с ней. Притом капризная, упорная, сколько труда ее уговаривать.

 

Масса народу. Мамченко наверху, у больной Греты.

Грета упряма и нереальна.

 

Гр<ета> уверяет, что выздоровела (?). Уезжает в среду. Какая упрямая. Слишком много у нее «друзей».

У Дм<итрия> горло.

 

У Дм<итрия> грипп.

 

Грета уехала в Германию. Все-таки!! Я к Т<ерезе>.

В Гр<ете> что-то ей несвойственное. Она не équilibrée². Лучше бы ей...

 

Погода ужасная. Холод. Дм<итрий> в гриппе. Я одна к Т<ерезе>.

 

Я к Т<ерезе>? Нет, я с Вол<одей> на Rue Daru. Оч<ень> мало народу там.

 

Я к Т<ерезе>.

Атмосфера надвигающейся войны.

 

Очень много народу. Семнадцать человек. Дм<итрий> 1-й раз вышел, и прямо пошли к Т<ерезе>. Атмосфера сгущает-

 

 

205

 

 

Пустота в Париже. Холодно.

 

Напрасно в М<инистерст>во.

Хорошо только то, что хорошо кончается. Только то и существует действительно (бытие).

А т. к. жизнь (всякого) кончается худо, какая бы ни была, то жизнь и не существует (призрачна). Во всяком случае не «хороша».

 

Заботы.

 

Два с половиной часа в М<инистерст>ве. Получили половину денег. Отдали янв<арскую> квартиру. И теперь не знаю, что будет.

Дм<итрий> кашляет.

Дома Мамченко. Обедал. Книга Шестова. Ананке.

 

Атмосфера хуже сентябрьской. Тогда: после аннексии Австрии — Судеты. Потом и вся Чехословакия (Мюнхен, зонтик Чемберлена). К весне (когда Франко победил) Мусс<оли>ни уже побежал давно за Гитлером (антисемитизм и т. д.). Теперь захватил Албанию (Гитлер — Мемель).

 

Провокация Америки.

Все «воскресники» будут мобилизованы (по декрету, до 49 лет).

Ничего не понимаю.

 

Перевод часов. Мы пришли от Терезы, когда «уж полон стол народу». Керенский мрачен. Говорит, что война будет 5-го мая.

(Как бы не раньше!)

Очень страшно жить на свете.

 

206

 

Холодный ветер, почти ураган.

Атмосфера все хуже. Денег у меня только 100 фр.

Написала Гр<ете> холодное письмо. Я ее люблю, но...

Дм<итрий> написал ей же другое. Он добрее меня.

Ананке?

Но люди?

 

Наше положение критическое. Ни гроша, и не у кого занять.

Европейское положение то же: бедлам.

Песок, маски... До мая, если доживем...

Погода совсем зимняя, северный ветер.

 

Плохой день. С утра ссора с В<олодей>, который груб à volonte¹.

Ничего не ела, не курила, вышла без денег (ибо их нет), ничего не купила — даже хлеба.

Даже чувствую угрызения совести — стоит из-за денег! Можно не есть.

Но Д<митрий>?..

 

Получили несчастную тысячу из Польши. Ездили за ней в город, на Concorde. Солнце, но ветер холодноватый.

Особенно холодно вечером в комнатах, давно не топят.

Вовне — то же. «Пытка страхом». Вера Рафаиловна и 300 fr.

 

Вечером мне нездоровилось. Ничего нового нигде, ни вне, ни внутри. Письмо от Е. Хир<ьяковой>. Я написала Грете извинения (?). От нее ни звука.

 

Холодный ветер и солнце.

Встретили Морсье с его старухой. Говорит, будто не будет войны.

У нас нет даже горячей воды.

 

<Две страницы — с 23 по 26 апреля — вырезаны бритвой.>

 

 

207

 

Был Мамченко. Мы долго говорили. Он обедал, потом они с В<олодей> отправились к Фонд<аминскому> на доклад Вышеславцева. Это «Круг», куда Фонд<аминский> только нас с Дм<итрием> не пускает. Не странно ли? И нельзя понять причины.

Мамченко очень приятный. Мой «Друг № 1».

 

Ну вот: Вол<одя> получил от Греты письмо (кот<орое> уничтожил), что она будто лежит в тифу (?) в Лейпциге, в городск<ой> больнице. Одна. Что это?? А где ее елеоноры и т. д.? Недаром я так беспокоилась и злилась на ее упрямство! Где она заразилась? Черт с этой Германией!

 

Мне Гр<ета> тоже написала два слова. Да, тиф и осложнения в печени. «Елеонора» спокойно уехала в Швецию. Какое же это безумие.

У меня общее «écoeurement»¹.

Вот я, скажем, — жила, умерла, — и что? Да ничего.

Поразительно — ничего.

 

Дождь.

Жестокий холод. У меня насморк. Аспирин, «расы» <?>. Но были у Т<ерезы>, конечно (я в старой шубе).

Хотя много народу, но скучно.

Топим камин. Последние деньги.

 

Сегодня чуть теплее. Гуляли долго, Дм<итрий> устал. Тоска ужасная.

От Гр<еты> ни звука.

Ася была, очень мрачная.

Ах, все я знаю...

Милая, ведь Ты мне «как горная вода...» Elle se cache!?²

Это надо не здесь писать.

Здесь надо писать итоги месяца, и я ошиблась. Но какие итоги апреля? Лучше, да, лучше не надо этих апрельских

 

 

208

 

 

Да, это сегодня теплее, сегодня мы гуляли на Ètoile и Дм<итрий> устал. Это сегодня Ася мрачная, и тоска, и все я знаю.

И от Гр<еты> ни звука!

Война закисла. Ландыши на улице. Роют подземелья на Ètoile, на Champs de Mars, везде. Как неприятно.

 

Серый холодный день. Последняя «утка».

 

Сегодня то же. От Г<реты> ничего. Ветер, холод. Угроза войны, т. к. Гитлер хочет Данцига. Между ним и Польшей все начинается.

Англия и Фр<анция> обещают Польшу защитить.

Все друг друга провоцируют.

Какое время. Нет, какие времена!

 

От Гр<еты> немецкое письмо Володе. Она сама пишет, что очень больна. Камни в печени. Сестра должна приехать, перевозить ее в Сток<гольм> для операции. (Я видела ее всю ночь во сне.)

Литвинова убрали. Европа сама лезет в петлю, соединяясь с СССР. Как потрясающ этот рассказ о действиях б<ольшеви>ков в Испании! Вот они, слезы Федотова над «Пасионарией»! Но как этот невозвращенец не боится?

 

Целое утро мыла белье, столы, ванну и т. д., пока не пришла негритянка домывать.

Не могу разогнуться.

До вторника не дотянем!

Теплее, но ветер опять.

С Польшей у Гитлера sans issue².

 

 

209

 

Гуляли кое-как к Трокадеро.

О Гр<ете> все думаю. Faut-il у écrire en français?¹

 

Oui, souvent je pense en français... c'est ces livres idiots que je lis...²

«Quo vadis, Polonia»?³ Да, с Польшей на вид безысходно.

Чуть-чуть теплее; будет дождь.

Нам «хлеб насущный» дается именно на каждый день... по крошке. И за то спасибо.

 

У Т<ерезы> очень хорошо, тихо.

Д<митрий> в плох<ом> настроении. Дома — сегодня мало народу.

Ч<ервинская>, М. и К<ельберин> на минутку, Прок<опенко> и Мишечка, убежавший от Паскаля, которого не может любить.

Все думают, что войны не будет. Но как же с Польшей и с проклятым «коридором»?

Погода мягкая, мал<енький> дождь.

 

Обычный понедельник. В моей комнате тепло. Во время обеда — этот тип — еврей? армянин? — Рогнедов. Видано ли такое безвкусие псевдонима? Из «дельцов», у кот<орых> ничего не выходит.

 

Письмо от Греты. Ей оч<ень> плохо, кажется.

За отсутствующими деньгами не могли купить даже марки и хлеба.

Но к обеду Вол<одя> привез остаток фр<анцузских> денег. Уплатим первые долги (не квартиру) — а потом? Но я устала думать. Все равно. «Хлеб насущный на каждый день...»

Солнце и холодный ветер.

 

О, как я устала... Жить? Вероятно.

 

 

210

 

Сегодня гуляли спокойнее, т. е. с грошами. Но я забыла купить хлеб.

М. б., будет дождь.

Нет, я устала от заплат!

 

Сегодня полутепло, но камин еще топим.

Гуляли с Трок<адеро> до Vict. Hugo.

Ася обедала.

От Гр<еты> — ничего. Болит рука от починки белья, да еще неумелой.

Очень неутешителен Паскаль. Такой несчастный.

Из нового папы ничего не выйдет.

 

Такие страшные холодные жибулэ¹, что мы сидели час в «извозчичьем» кафе, в 2-х шагах от дома, пережидая проливень.

От Реклама вести и о Грете, но от нее самой ничего.

В деньгах небольшая передышка. И то слава Богу.

«Посл<едние> нов<ости»> меня напечатали.

Прочла в «Возр<ождении»>, что Керенский внезапно заболел (?).

 

Неприятная погода. От Гр<еты> письмо. Трудно понять, что с ней.

От слабости у нее точно «absence»², что она и сама говорит.

Другого ничего нет.

А если сравнить тютчевское «О как на склоне наших лет...» и пушкинское о том же в «Евг<ении> Онегине», — до чего это не в пользу Пушкина!

Да, получила письмо от больного Ходасевича, — кисловатый ответ на мой привет.

 

Сегодня сухо, но темновато. Тереза во флагах; там тихо и не тепло.

Дома Спаржа. Потом еще другие. Мамченко, Терапиано...

О, когда Пигалица, то от скуки некуда деваться. Она говорит, не переставая ни на секунду — с соседом, все равно

 

 

211

 

 

Ледяной проливной дождь.

Гадкий день вообще. Я с утра в несдержанном неистовстве, т. к. оказалось, что «Рогнедов» упрошен устраивать вечер... мой! Я этого не понимала. Но я совсем этого не желаю!!

Написала ему, что не хочу.

Как печально, что у меня нет спокойствия и выдержки даже в пустяках.

 

Дождь, холод. Сколько денег на топку камина.

От Греты письмо Дмитрию, у нее был его любезный издатель.

Она, кажется, воскресает. Уже сидит в кресле.

Читаю «Некрополь» Ходасевича. Да, и правда, — «все умерли!».

И у каждого все шло «к худу», катилось, и каждый с ним закатился.

Обновили «наш» автобус (АВ) с Colonel Bonnet.

 

Проливень. Но переждав — гуляла, хотя погода скверная и холодная.

Письмо от Греты. Пишет, что лучше, но еще, видно, слаба.

Сестра приехала, завтра повезет ее, медленно, домой, в Сток<гольм>, и там уложит у Асплунд. До операции?

Немец (Реклам) приехал, завтра будет у нас, но ни слова не говорит по-французски, так что мне он ни к чему. Получила письмо от... Берб<еровой>!

 

Немец проспал, пришел поздно (я сидела у себя и читала Ибсена). Но, кажется, его дела с нами могут выйти.

Погода прохладная. У Пугливой цветочки. (Потом я myosotis¹ для <?>).

Сейчас поздно. Я совсем засыпаю.

Есть вопросы нерешимые.

 

 

212

 

Ядреный розовый немец. Сидел часы подряд, все говорил, на всяких языках. Майер. Чудесные розы от него! И, кажется, не обманет? Пришлет.

Погода прохладная. Вечером прямо холод. Завтра опять негритянка.

От Гр<еты> ничего.

Будет ли война — неизвестно. П<отом>, м. б.

Этот сборник немецкий (без евреев) — трудное дело.

 

Какая-то неизвестная грусть. Грустна и погода. Нужно писать, а рука не ходит, мысль не движется. От старости, что ли.

Газеты так однообразны. И это танцование перед Советией, т. н. стран «демократических». Позор и ужас.

 

Говорят, что Ходасевич очень плох. Что у него, кажется, рак в желудке. Неважна и Тэффи, по словам этого самого Рогнедова (он, явно, сам — некультурный какой-то «аферист»).

Было много народу. Спаржа, Мамченко, Адамович, Черв<инская> и другие. И Варшавский. Пигалица поздно явилась с супругом.

Какая везде «юдоль». Ананке, и еще того хуже, чем воображают.

У Тер<езы> сегодня было душно, надо было «sacrifici»¹, чтобы м<олиться>, масса народу, на дворе какой-то благотв<орительный> café. Д<митрий> в плох<ом> настр<оении>.

 

Тепло, да не лето... Холодный ветер.

Была Ася. Потом немец приезжал прощаться. Письмо от Греты. Довезли ее до Асплунд. Едва-едва. Ну, и то благо.

Газеты все так же противны. С Данцигом никакого решения. Все на волоске. Впрочем, все всегда на волоске, и если это себе реально представить, то...

 

Первый, в сущности, майский день.

Разорились, ездили в Bois² глядеть на траву, белые цветочки, зелень.

 

 

213

 

И так все спутано, что не знаю, какой сезон, который месяц и что за год...

Уэлльс плох. Да не стоит ничего читать, кроме детективов.

А хорош Илюша!

Неверен.

Лукав.

И раб.

 

Vers la chaleur¹.

Устала, ибо ездили на rue Vignon, за этой глупой и дорогой ушной раковиной.

Потом я пошла одна за цветами. И они дороги (хоть у Пугливой).

Ничего не знаю о Ходасевиче. Надо писать и письма, и другое, а я ничего!

Теперь начнется жара; спать уже скверно — у меня.

 

 

Грустно. Швейц<арский> издатель еще требует с Дм<итрия> каких-то денег за книгу, кот<орую> не взял. Д<митрий>, конечно, расстроен.

Я устала с уборкой.

Гуляли немного, на Трокад<еро>.

Книга Оцупа — какая макулатура.

На улице свежо.

Сердце мое, сердце... Ах, ничего не скажешь словами.

 

У Тер<езы> так тихо сегодня.

До этого — поправляла Дм<итрию> пальто. Оно очень плохое, старое, лет 12 или больше.

Народу у нас много. Пламенный Мамченко. Кое-кто поправлял свои корректуры.

Сперанский... весь ни к чему. Был Шаршун даже. Стульев нет.

О, какая дрянь эта берлинская книжонка русского жидоеда о Розанове! Начинаешь любить евреев. И как позорно для Розанова.

 

 

214

 

«Зайцы» на улице (обычный исход парижан на Троицу). Наш автобус, как бешеный, домчал нас до Hugo. Оттуда на нем же, и встретили Аркашу. Как постарел? Стал похож на Минского покойного.

Солнце, холодный ветер.

Написала Берберовой и Грете, от нее ни звука!

Англия и Франция — почти уже обнялись с большевиками. Союз! Похабный. И Польша проклятая туда же. Ну и пусть.

 

Холодный, душный ветер. Жаркое солнце. От Гр<еты> письмо — она опять хуже больна, сызнова все у нее началось! Лежит во тьме, никого к ней не пускают. Что это за несчастье!

Мы гуляли так себе. По Ренуар.

Никаких известий от немца. Деньги иссякают. Я кашляю.

Si се n'etait pas cette maladie de ma pauvre brebis galeuse...¹

 

Погода так же неприятна. Ходили по Бальзаку. Денег нет. Известий из Лейпцига о деньгах нет. Но мне надоело думать об этом. Еще все слава Богу. Еще живы мы, вот и все.

 

Итог этого месяца такой же, как предыдущего: неестественный холод погоды или бурный ветер. Международное положение самое тяжкое и как будто sans issue².

Похабный союз Англии и Франции с большевиками. Скверный союз — подчинение Муссолини Гитлеру.

У нас лично — непокрытая бедность, не заплачено ни за квартиру, ни прислуге.

 

Что писать?

Когда мы вернулись, пришел Керенский. Он тоже ничего не знает. Насчет «похабного союза» — неопределенен. № его газеты, однако, любопытен. Ах, все хороши! Тупость Англии (опять Ллойд Джордж!) потрясающа.

 

 

215

 

От немца ничего. Разменяла последние 500.

Ветер, сушь.

От Хир<ьяковой> письмо. С карточками Димы в кресле. 3 года в кресле. Но все же Дима. (Ответила.)

 

Я чувствую простуду. Разорилась в аптеке — йод, аспирин...

Неприятная жара, не большая, но душная. От немца ничего. И ниоткуда ничего. От Гр<еты> тоже. Завтра еще негритянке платить. Она целый день окна мыла (этого я уж никак не могу). С «каннибалами» (по Л. Джорджу) союз еще не подписан. Завтра, должно быть. Или никогда.

 

Гр<ета> так больна, что мне Асплунд? написала, чтоб уж от нее писем скоро не ждать. Epuisée¹.

От немца договор. Но это долгая история. И еще обещания — проекты от Грассэ. И это долгая тянучка.

Жарко-душная погода. Что ж, надо же конец когда-нибудь. Тереза отдавала на волю Б<ога> и смерть, и жизнь. Но я не могу остановить в себе хотение смерти (желая жить). Бесполезно притворяться перед Б<огом> и собой.

 

Жара.

У Тер<езы> тихо, розы расцветают.

Дома — неважно. Ил<юша> с обрывками корректур. Кельб<ерин>, Мандельшт<ам>, Червинская. На минуту П<игали>ца.

Особенно же неприятен и противен Меньшиков.

 

Грета очень больна.

Жара хуже.

Спаржа приходил делать свою корректуру. Рассказывал, что у Ходасевича (диагноз еще не поставлен) какое-то моральное разложение: плачет, говорит, что его все покинули... Но удивляться ли, что боится смерти? А физические страдания даже такого человека, как Серг<ий> Булгаков, привели к... «богооставленности». Да ведь не одного его, Боже мой, Боже мой!

 

 

216

 

Еще жарче. 30°.

Ездили к Brun (Grasset) на левый берег, по поводу Дм<итриевых> изданий. Все надежды. А сейчас опять ни гроша. Грета нейдет с ума.

Читаю Ибсена — и страдаю. Какое преступление — скверный перевод! Он убивает писателя-человека.

А мои «смотристы» — все это «деревянные велосипеды».

Открытия Америки (о Боге).

 

С утра еще жарче. Письмо от Асплунд. Неутешительное. Но неужели она повлечет ее на это Hemmarö?

Последние деньги.

Пошли гулять (Дм<итрий> к парикм<ахеру>). Да, утром, Терап<иано> с корректурой, я его не видела.

К обеду затуманилось, немного дождя, немного молний — посвежело, но в комнатах еще жарко.

Несколько слов с В<олодей>.

 

Не жарко, хотя ясно, ветер даже прохладный.

Grasset берет одну книгу Дм<итрия> за 6 т<ысяч>, половину обещает во вторник. До тех пор хватит ли последних костей моей утки.

Ведь съели уже Асины деньги. Я их опять положила, но опять придется взять до вторника.

Про немецкую книгу (что писать) — не понимаю. Еще письмо от Берберовой. Хода<севи>чу плохо.

 

На Абике на Гюго. Оттуда к Trocadéro. Прохладный ветер, ясно, а обещали грозу.

Мамченко болен. Я писала неудачные пустяки. Перевод только папиросам, без профита.

Заглянув случайно в древнее письмо Димы, схватила лишь несколько строчек, но такой нежности, что забыть не могу. Всего письма и не читала, и не знаю даже, какое оно, откуда, куда, сколько ему лет.

 

Скорее холодно. Ничего не было. Дм<итрий> купался. Читает свое. И я. Ах, как мы ничего вперед не видим! В 27-м

 

217

 

Я не платила негр<итянке>.

Lunatisme.

 

Холодно. Temps couvert¹.

У Тер<езы> неуютно, т. к. какая-то процессия с орфелинами².

Дома тоже неважно. Только Спаржа, Прокоп<енко>, Г. Ив<анов> и Керенский. Он разумно держится того, что союз с б<ольшеви>ками — бездарность Европы. Война будет или очень скоро, или ее не будет.

Нельзя понять, что делают б<ывшие> эс-эры и «демократы» (и Спаржа!), соединяясь с младороссами. Загадка!

Боже, как все изменилось! Если взглянуть в наш архив...

 

Холод собачий. Я выходила в шубе.

Письмо от Гр<еты>. Лежит в постели. С Аспл<унд> мы не понимаем, говорит, друг друга.

Была Катерина.

Предлагает вдову, Florine. Но мы связаны с Мальцем (кот<орый> опять не пришел, болен), ибо ему еще не заплатили.

Завтра, кажется, будет немного денег от Gr<asset>. Но долгов еще больше.

Поздно, зачиталась.

 

Неважный день. И холодно — и скучно. Д<митрий> в скверном настроении. Я купила маленькие розы за два франка. Гуляли по Бальзаку. Дождь утром.

Деньги будут завтра. Но не это важно. Нет важного.

Или... что?

Какое разложение русской эмиграции. Негритянке не заплачено за две недели.

 

Умер Ходасевич. Шли гулять (запоздав), встретили эту страшную старуху на лестнице, вся в пляске св. Витта, она

 

 

218

 

Ася обедала.

Как жить в этой тесноте смерти?

 

О, как на душе...

Теплее, будет душно. Вечером был Карташев. В такой же «пророческой» истерике, как всегда, с дрожащими руками. «Революционеры — гггаа-ды»!

Смотрела на его толстый профиль («все пузею»), на обручальное въевшееся в палец кольцо... А где же «тот», прежний зоркий, с лицом Гоголя?

Люди, страшно!

 

На отпевании Ходасевича. В мал<енькой> часовне катол<ической> (по вост<очному> обряду). Мы только в притворе, потом на улице. Почти жарко. И тут — все. Трудно даже вспомнить, кого нет. На солнце такие уже старые, молью траченные (и мы), которых уж 10 лет не видали (Кульман со стеклянным глазом и другие вроде). Ну и эти тоже, Керенский и подстарки. Перечислить нельзя.

Никто не заметил, как вдвинули гроб в автомобиль и умчали. Finis¹ Ходасевич.

 

Гуляли далеко, погода ничего себе, не жарко.

Писем нет. Из 2-х тыс<яч> разменяла одну. Утки нет.

В бедном мире (и тупом) все то же.

Не знаю, зачем жила, и, главное, зачем еще живу.

Но мало ли чего я не знаю!

 

У Терезы тихо. Лилии. Погода свежая. Туда и назад пешком.

Дома Терапиано, потом другие (и Мамч<енко>). Кер<енского> не было.

 

 

219

 

Марина Цветаева уехала-таки, с сыном, в Сов<етскую> Р<оссию>. А после ее отъезда получились известия, что ее муж, Эфрон, посажен. И Клепинин (Дода) (бежали вместе после Миллера). А несчастный этот Дода сошел с ума.

Как хорошо, что бедная Соня этого не видит. А если видит?

 

Из-за штопок опоздали гулять. Свежо, мне было холодно.

Сербы дали (500). Ничего, ничего от Гр<еты>. Худой знак. Накручивается в Европе... О, как все надоело!

«Посл<едние> нов<ости>» жадно ждут союза с большевиками.

 

Письмо от Гр<еты>. Ее таки везет Аспл<унд> на Hemmarö. Мы в них чего-то не понимаем, в шведах и шведках. Куда ее такую больную на этот дикий остров. Но и болезни их какие-то особые.

Возня с уборкой гостиной. Все перепутано. Да ведь и я тоже, утопаю в бумагах.

Дм<итрий> у парикм<ахера>, а я еще мечтаю о нем (с прошл<ого> года), как о туфлях (совсем нет правой подошвы) и о курице (не видели полгода).

Погода свежая.

 

Немецкие деньги, хорошо, если в августе! А до тех пор...

(Терм¹ не заплачен.)

Был Татищев утром. Потом мы к Бюре. Что же, толстяк... Руднев предлагает написать об этой мерзкой книге насчет Розанова.

Я чувствую какое-то нездоровье.

Много роз.

 

Серая погода и душная. Когда гуляли — дождь не шел, а раньше и после немного.

Был Адамович (просил свиданья). Говорил, в сущности, верно, немного сбивчиво: как бы не то что советуя, но желая,

 

 

220

 

Но как это сделать? Ведь и с Мил<юковым> нельзя соединяться!

О, как все скучно, как тяжело в этой атмосфере!

 

На улице хорошо. Мы раскутились, ездили к пруду.

Потом пришел Мамченко. Говорили о разном (важном), и пришел Керенский. Он мне нравится, у него одного настоящая позиция. За это и он становится мало-помалу одиноким среди «своих». И вообще они все «левые» переругались.

У Англии что-то скверно с Японией. А она все свое — насчет союза с большевиками. Всячески силится.

Война будет, говорят, в августе. О!

 

Погода серая и душная. Дм<итрий> в очень плохом настроении. Правда, наше положение финансовое весьма безвыходно. Володя в доме, как чужой, он ведет какую-то свою жизнь, мы видим его только за repas², затем он бесследно исчезает, получив обычные 100 фр<анков> на завтра (с сегодняшним долгом). Чем это кончится?

Я с Асей ходила сегодня к Сониному сыну Дмитрию, священнику. Крошечная, как наперсток, квартирка, крошечная девочка смеется.

Там было и другое отродье: Васина дочь Ирина с мужем и сыном, Васина вдова Магдалина (бывш<ая> amie³ Милюкова), теперь седая «тетка». Боже, как все далеко! Но какое там «обывательство».

Робакидзе — тот же Кавкасиелли 1908 г.

 

У Тер<езы> какое-то «gala»⁴ (это часто, я избегаю), и мы поехали прямо к Marie d'Auteuil.

Там как всегда красиво, тихо, несмотря на орган. Потом пошли пешком до горы, куда въехали <?> прямо к своей двери. Там уже народ. И стало прибывать. Под конец снова

 

 

221

 

Дмитрия из «Смотра» Каплан выключил! Решил, что длинно! Анекдот.

Розы, васильки.

 

Гуляли плохо. Довольно холодно. Дм<итрий> расстроен тем, что кто-то из вчерашних надел его пальто (тряпку), оставив свое, хотя и лучшее, но драное и большое. Кто — неизвестно. Дм<итрий> расстроен и тем, что это его расстраивает. А вечером — что вода течет в его умывальнике.

Деньги будут (если!) только через 4 недели. А до тех пор???

Ну, я об этом не желаю думать. Не огорчаюсь... этим.

 

Пешком к пруду. Оттуда за 4 фр<анка> на Muette.

Погода хорошая.

Все на свете до изумительности непонятно. Могло бы быть меньше.

«Смотри в корень», — сказал Кузьма Прутков. А где эти корни?

Куда смотреть?

Ничего не понимаю.

 

Дождь, дождь... Выходили между двумя проливнями. Темно. Д<митриеву> «тряпку» кто-то принес.

Мировое положение — самое скверное. Похабный союз будет на днях (м. б., завтра) подписан. Англичане всё уступили.

Нельзя думать, что без катаклизмы возможен выход из создавшегося положения. Оно хуже, чем я здесь отмечаю.

 

 

4, 5, 6-го и до 7 веч<ера> — была жара. С тех пор весь месяц — изредка дни ясные, иногда дождливые, но или свежо, или совсем холодно.

 

 

222

 

Нарастающее удушье военных приготовлений. С каждым днем до последнего вчера угроза войны серьезнее. Похабный союз Англии и Фр<анции> с Советами все еще не заключен, каждый день ждем подписи. Хитрые б<ольшеви>ки торгуются, но Англ<ия> и Фр<анция> уже всё уступили и каждый день ищут новых уступок.

У нас лично — нарастающая бедность, живем буквально впроголодь.

От «Реклама» денег, конечно, никаких, хотя будто бы ждет разрешения. В общем, это затея о двух концах, как бы не сделаться здешними изгоями.

Смерть Ходасевича (14). Его отпевание в русск<ой> кат<олической> церкви в ясно-теплый день.

Весь русск<о>-посл<едний> Париж.

 

Холод собачий. Между дождями гуляли. Разор, да еще негритянка. Настроение у всех самое отчаянное. Все носы на улицах в газетах. А в газетах — твердый приказ Англии быть «вольному городу» Данцигу во что бы то ни стало — польским. Только что он станет немецким — все равно как, когда и почему — это будет сочтено агрессией Германии, и Англия немедленно вместе с Францией объявляет ей войну.

Прибавлю, что фактически Д<анциг> давно немецкий и Гитлер стягивает туда своих все время. Ужасно весело!

 

Погода недурная, холодный ветер. У Терезы тихо, но слишком светло. Ходили туда и назад пешком.

Дома сегодня мало народу.

И скучно.

Военный дух нарастает.

Читаю Шестова о Киркегарде.

«А мера только у Бога».

Мера не умеренность, а гармония (или синтез).

 

Получили небольшую подачку. Гуляли (хор<ошая> погода), потом Дм<итрий> к парикмахеру. Я — долиман¹. Потом газеты, где ничего нет. Ася послезавтра едет к этой тетке — Магдалине.

 

 

223

 

Не понимаю, почему Иов велик (по Киркегарду) и чем он так уж протестовал, раз вскоре покорился, смирился перед Левиафаном, кот<орый> и есть необходимость (или Ананке).

 

Какой душный день. Не столько жаркий, сколько душный. Под деревьями Б<улонского> леса еще душнее. Канала опять не нашли.

Тоска и напряжение атмосферы... мировой. О Гр<ете> больше месяца не знаю ничего. Она точно была во сне... и сном прошла.

«Умножь в нас веру».

 

Мигрень. Перемежающийся дождь. Мы пережидали его у Буше. Утром письмо от Греты, с ее острова. Первое, на нее опять похожее. Как бы «возвращение в мир».

В 6 пришла Черв<инск>ая. Принесла «Смотр». О, сколько досады!

Но сама Червинская по-своему «ничего». Очень женская. Вчера обедала Ася, сегодня она уехала в Honfleur к своим «Степановым».

 

Как-то плохо гуляли, хотя погода ничего. Дм<итрий> в скверном настроении. Я сердилась насчет «Смотра». Читаю его Паскаля. Ну уж и Паскаль, какие мучения.

Похабный военный союз о сю пору еще не подписан. Enfants cheris du monde¹ — большевики — все кривляются. Подавай им то, не знаю что, и все мало. И всё врут. А эти не понимают.

 

От милой Гр<еты> подарок. Гуляли так себе. Крошечный дождик. Пришел Керенский. Съел мою статью, ничего. Сам в удушье атмосферы. Не видит, как и я, исхода. В самом деле?! Какой человеческий исход? Но и не человеческий — война — тоже не исход.

Трогательное письмо от М<ам>ч<енк>о. Зачем-то этот паршивый «Смотр» нужен.

 

 

224

 

Читаю его Паскаля.

«Понять» не значит понять. А это если тебе впрыснуто что-то под кожу.

 

Кажется, начинается жара. Но гуляли ничего себе.

Массу денег отдала негритянке и прачешнику.

Вдруг позвонила «Mile Merejkovsky». И оказалась старинная племянница Дм<итрия> Ксения. Мы ее знали здесь, в Париже, 30 лет тому назад. Потолстела, превратилась в блондинку, но милая. Швейцарка теперь и начальница девического пансиона.

 

Дождь (и солнце), свежо. У Терезы очень тихо (я — «вдали»). Дома — так себе: Зайцевы, какой-то амер<иканский> профессор, кое-кто из «смотристов» (Черв<инск>ой не было), Керенский. Шум, довольно бесплодный. Мамченко — завтра уезжает. Тер<апиан>о, Спаржа... Все кричат, что войны не будет. (Кроме Керенского, не видящего issue¹, как я.)

Да, был Фонд<аминск>ий на минуту. Непоправимый. (А В<олодя> — глупый, увы.)

 

Вчера Зайцева говорила, что будет у Тэффи, и мы решили пойти. Пошли (я еще помню, была у нее прошлое лето, жаркий день, белая кошка...). Звонила напрасно. В это время из asc<enseur>² вышла седая женщина с банкой белладонны. Зашептала, что Т<эффи> хуже, даже нельзя уж видеть. И мы ушли. Вот 5 месяцев она в непрерываемом страдании, ничего не помогает. Совсем истощена, сердце не работает, и душевно разбита. Еще бы!

У меня сделалась тоска. Дм<итрий> заворчал на все. Ах, сказать бы мне «домой» — но сразу...

 

2 письма от Татищева о «Смотре» (он сам характерный «смотрист»). Довольно интересно. Почему-то много об Адамовиче.

А вообще, если с человеческим вниманием книгу эту читать — как поучительно и любопытно!

 

 

225

 

Гуляли не много, у меня мигрень. Свежо. (Дм<итрию> ванну.)

Та же полит<ическая> канитель. Муссолини — просто possédé¹, иначе бешенства этого не объяснишь.

Мир болен. Тяжелая зараза.

 

Очень засыпаю, едва пишу. Это не Киркегард виноват, какая-то усталость.

Даже не помню, что было, кажется — ничего. У Трокадеро встретили на минуту Керенского.

Даже в газетах ничего не сонного.

Погода холодная.

Приходила наниматься загадочная Генриетта.

 

Генриетта надула. Я уж видела, что она подозрительная.

Гуляли так себе. Свежо, но душно.

В газетах ничего.

В душе много.

 

Пустота. Все, должно быть, на параде. Мож<ет> б<ыть>, парад и хорош, по военному времени, зато мирного парижского в этот день оживления, танцев на углах, песенок — нет как нет. Вспоминаю...

Небольшой дождик временами. А мы гуляли без зонтика. Негритянка не пришла.

 

Второй терм не заплатили. Ничего, заплатим.

Полудождь. Холодно. Дм<итрий> у парикм<ахера>. Пугливая дала мне скверные розы. Прислали мне гонорарные гроши из «П<оследних> новостей>». Отдала Дм<итрию>. От Гр<еты> ничего.

«Жанну д'Арк» Дм<итрия> — в Германии запретили. Здесь ловят... даже не шпионов, а кто не против Гитлера. Похабный союз опять налаживается.

 

У Терезы тихо. Небольшой дождик (холодно), мы подъехали оттуда на Абике.

 

 

226

 

Дома — Терапиано (уезж<ает> в Лондон), Г. Ив<анов> с Пиг<али>цей (уезжают в Биарриц), Спаржа (уезж<ает> неизв<естно> куда), Червинская (на юг), Кельб<ерин> с последней женой (остаются, кажется, на своей фабрике), еще какой-то из Праги и т. д. Говорили о «Смотре», о войне... так себе.

А Кер<енский> таки выключил несколько строк о Бердяеве! Вот тебе и «свобода»! Немцы обещают деньги по капле. Войны боятся?

Очень любопытно Шестов о Киркегарде.

 

Темно — во мне? Во вне? Не разберу.

Разменяли Гретины деньги, последние. Гуляли на бульваре, потом пошел дождь.

Никаких писем. Атмосфера опять густеет.

Холодно, ветер.

 

Платала его куртку. Пятая заплата, одна на другой, на пр<авом> локте. Остального — ничего (все «не»). Девчонка с сестрой нанималась, но, кажется, негодящая.

Г. Иванов приходил прощаться, долго сидел, говорил о своей «политике».

Розы. Всякие.

Массу денег не тратила. Подарила ему новое перо.

Целый вечер читала Шестовского Киркергарда. Очень интересно.

 

Чувствую горло, кашель и т. д. Приняла аспирин. Целый день не курю.

Чек от «Реклама». Поехали в банк. Проливень. Пешком по бульварам, когда он прошел, но он все начинал...

Главное — письмо от Гр<еты>: сначала ничего, а потом не угодно ли, опять у нее припадок печени. И куда-то повезли.

Завтра девчонка негодящая.

 

Чуть теплее, но не жарко. Гуляли, тратя деньги (чулки, мыло и т. д.) — привычка к бедности такова, что покупка мыла ощущается как роскошь.

Мое нездоровье прошло от «рас» <?>, но что-то осталось.

Девчонка действует.

 

227

 

Плохая погода. Мы гуляли довольно гадко, в сырости, в солнце и дожде.

Ася приехала.

От сырости у меня опять насморк хуже (и глухота).

Иногда мне так делается скучно, тошно жить, что...

Весь Киркергард — «хочу того, чего нет на свете». Где его «рыцарь веры»? А сколько «рыцарей покорности»!

 

Гуляли с зонтиком, но без дождя (шел потом). Пришла негритянка, была недовольна, что «девчонка». А д<евчонка> выгребла пирамиду грязи и пыли из моей комнаты.

Получила письмо от Мамченко. Очень хорошее.

Штопала грязный его жилет.

Война собирается... а уж как надоела!

 

У Терезы (вдали, 2-й день...). Погода неважная, дождь к вечеру. Терапиано, потом Черв<инская>, Спаржа, Ставров и... этот маловыносимый «Рогнедов».

Декрет, что всех иностранцев (и апатридов) призывают в военную службу до 48 лет. Очень весело будет эмигрантам защищать «тройственный союз» — т. е. большевиков. (Они еще кривляются, Франция и Англия искланялись!) Володя болен и тем удручен.

 

Жестокий холод, совсем зимний, и мгновенные ливни с градом.

Мы едва вышли — и то пережидали два раза под дверями.

Письмо от Греты. Не понимаю я этих шведов. Лежит где-то в городишке, у острова этого, в больнице. Операции, говорит, не будет.

Девчонка действует. Ася была, промокшая. Обедала. Мою перчатку вымочила, купаясь.

Беспомощна Спаржа с евреями. А если почитать старый журнал... Какое падение эмиграции!

 

Дождь нейдет. Далеко ездили, к Маделене. На возвратном пути встретили Г. Иванова и ее, она щебетала. У меня сделались зигзаги в глазах — мигрень.

Потом прошло.

 

228

 

Дм<итрий> ворчал все время. Жалуется, что немцам трудно писать. Я думаю!

А мне вообще никогда не было так трудно писать, как сейчас.

 

Дождь лишь утром. Сестра девчонки зашивает дыры.

Моя Пугливая (цветы) закрывается (как все).

Читаю «Совр<еменные> Зап<иски>». Не в том дело. А в том страшном действии времени — в забвении. Напр<имер>: у эсэ-ров время уходит из-под ног, чего они сами не видят. Мутный уже мозг повторяет им что-то старое, что в новом — стыдная бессмыслица.

 

Ах, зачем — все! Лучше бы не было совсем ничего.

Теплее. Ивонна шьет. Ася на лестнице. Два цветка потеряла!

Берн<ард> Шоу хорошо сказал обо всем.

Чуть теплее. Письмо от Джессики (Хирьяковой).

Не умею писать.

Похабный союз улыбается, все рады, что на мази.

 

Очень теплее.

Дм<итрий> уже боится жары. Гуляли по каналу. Пили кофе под попугайными зонтиками.

Потом я села писать. После обеда стало гадковато.

Бердяева невозможно читать.

Не понимаю Берб<еро>ву: как она может так развязно (и плоско) писать о Ход<асеви>че, да и вообще писать.

 

«Все, как во сне, а сердцу больно, как наяву. Кароль».

Сегодня жара. Безоблачное небо.

Поехали в Багателль. Там уснутие. Но хорошо.

Пугливая принесла цветы и ушла раньше, чем я ей заплатила.

Но мы много истратили и так. Я Володе на именины подарила 50 fr. И вообще много.

Письмо от Мамченки. Болен. (Уже ответила.)

Эти детективные романы невозможно читать, такой они сильный «сопорифик»¹.

 

 

229

 

В 7 ч<асов> утра разбудила гроза.

Целый день — то солнце, то ливень, духота не проходила. Мы поехали к Marie d'Auteuil (свечки Жанне). Оттуда пешком к Терезе. Назад, с подножья горы, на taxi, т. к. три Абика — полны.

Дома Манд<ельштам>, Черв<инская>, Кельберин, Ставров и — Керенский. Он в мрачном отчаянии, считает, что война неминуема.

Действительно, положение довели до полной безысходности.

В 8 ч<асов> опять гроза.

 

Был Татищев (завтракал). Не очень его понимаю. И не очень он мне нравится, хотя интересен. Его «Души чистилища» начинаются любопытно, а потом с Поплавским только одна каша.

Погода недурная, прохладно.

Все цветы закрылись, где отыскать?

 

 

Холодный весь июль, до двух последних дней, когда все-таки не жарко. Немножко отдыхаем от нищеты — деньги «Реклама».

Уехал Эмиль — сомнамбул. Девчонка, от которой не жду толка.

Грета опять была больна.

А главное, главное — даже Керенский в отчаянии, так близка война. Хорошо, если только еще месяц. Не видно другого выхода. Довели.

 

Хорошая погода. Ездила с Катериной к Вигаму, поправлять корсет. Пришлет 1-го, и 155 fr. стоит. Оттуда путались пешком долго. Надо было цветов купить на Маделен. Устала.

В доме нет порядка.

Война с каждым днем грознее надвигается.

Как мне жаль Володю. Каменеет в одиночестве.

 

Не знаю, что написать о... Лучше ничего.

 

230

 

Погода хорошая, прохладная. Но гуляли мало. Ч<ервинская> не пришла, написала, что завтра.

Была Ася.

Пильский до чего идиотски о «Смотре».

Что я думала целый день?

Все — бесноватые.

 

Холодный дождь, временами проливень.

Пришла Червинская. Долго сидела, потом обедала.

Разговаривали о разных вещах. Она неглупая. М<ожет> б<ыть>, не очень глубокая, психологичная, как женщина. И есть истеричность. Но так — она довольно приятна.

Ложусь спать. Не хочу о важном думать.

Война даст России свободу?? «Там» думают так. «Здесь» это думать трудно. Да и не хочет большевизм войны — себе.

 

С утра, даже с ночи, проливной, холодный дождь. Иногда переставал. В промежутке мы гуляли.

Цветы, цветы, цветы...

Пришел Керенский. Никогда не видела его в таком нервном упадке. Говорит, что война начнется около 20 августа. «Меня никогда не обманывала моя интуиция... (положим!!) и вот этого-то я и боюсь... Стараюсь найти 1 шанс за мир... Нарочно стараюсь... И не могу...»

Навел тоску.

Тэффи увезли в санаторию.

 

 

 

Гуляли на Абике и Гюго в перемежающемся дожде. Вечером холодно. Агент из Буэнос-Айреса.

Без прецедента: военная англо-фр<анцузская> штабная миссия в Москву до подписи соглашения. А Япония присоединяется к «Оси»? Все лгут и себе, и другим. Царство обмана, лицемерия и страха.

О, если бы...

Довольно!

 

231

 

Chez ma petite Soeur, naturellement¹. Дождь пошел только когда мы доехали на Абике до своей двери.

Потом пришли: Спаржа, Черв<инская>, Кельберин и чехослов<ак> Морковин (малоизвестный). Разговоры все те же — сначала о еврейских бедах и т. д., потом, конечно, о войне, об Англии и Германии.

Спаржа все-таки еврейская сначала, а потом уж остальное. Пожалуй — семейно-еврейская, а не своя (мать, сестры...).

А Кельберин объективнее.

 

Дождь, дождь... Особенно к вечеру, когда делается очень холодно.

Обещания каких-то «пезет» из Аргентины, до 10 т. fr. Письмо от польского кармелита, — его сделали священником. «П<оследние> нов<ости>» совсем не пришли.

Девчонка — врет, мажется и вообще — louche².

От Гр<еты> ни звука.

Париж пуст, точно вымер. Впрочем, это всегда так. Но зато бывает тепло.

Пишу о Поликсене, вру, ибо не все точно помню, но в общем не вру.

 

Дождь целый день грозил — пошел только вечером. Гуляли по Бальзаку, ничего путного не купили. Дм<итрий> в хорошем настроении, благодаря всяким «обетам». Они еще не выполнены.

Руднев не пришел, м<ожет> б<ыть> завтра.

В Поликсене я завязла. Не хочется писать.

От Гр<еты> и Мамченко — ни слова. А Тэффи лучше, написала очень трогательное письмо.

 

В банк за деньгами Реклама. Погода не очень, но без дождя.

Руднев опять не пришел, нечего было требовать свиданья! Отменила назавтра Черв<ин>скую.

Не очень хорошо себя чувствую.

Сны.

 

 

232

 

О войне все то же. Писать трудно.

Впрочем, что легко?

На уме Гр<ета> и Мамченко. Особенно Грета, конечно.

В моей утке 1400.

 

Статья Ад<амови>ча о «Смотре». Много правильного, но скверный тон.

Погода без дождя, ветер, душновато.

Был Руднев (как похож на Ленина!). Его затревожило мое предисловие в «Смотре» (кот<оро>му он явно не сочувствует). Предлагал писать о литературе в «С<овременных> з<аписках>». Я обещала. Дмитрия не хочет явно.

Написала Ад<амови>чу длинное письмо. А от Гр<еты> и Мамч<енко> — ни звука!

 

После завтрака — проливень. Мы вышли в самый дождь, потом он затих. Но сырость пронзительная. Мне это скверно, горло пухнет, и глухота тоже.

Была Червинская, мы много кое о чем разговаривали, между пр<очим>, об Адамовиче, его статье, его тоне и выкрутасах этого поборника «искренности».

Для похабного союза эти трусливые «демократии» послали даже свои военные штабы к Сталину, может — удостоит согласиться. И покажет пресветлые очи. Говорят — покажет. Но еще накланяются.

Зашли в тупик все: ни вперед идти некуда, ни назад нельзя, и на месте стоять — тоже нельзя. Положение!

 

Погода недурная. Скорее тепло.

Последние магазины запираются. Больше не будет ни цветов, ни книг (остальное мне неинтересно). На улицах невиданные «зайцы». А следующие три дня (завтра воскресенье, во вторник большой праздник посередине «моста») еще хуже, да и далее, до 5-го сентября, — весь Париж одна пустыня. Ах, мне все равно! Лишь бы никуда не ехать!

От Асплунд Володе очень неприятное письмо о Грете.

 

Кругом, через Mozart, к Терезе. Погода солнечная, не жаркая далеко, ветер. (Я вблизи.) Пустыня.

 

233

 

Вернулись на Абике, к нашей двери. В тот же момент к ней подъехали (на Кельбер<иновом> автом<обиле>) Черв<инская>, Кельбер<ин> и Спаржа. Дома уже был Терапиано.

Потом пришел Закович и Емельянов.

Сначала бурный разговор об Адам<овиче> (его тон!), затем, конечно, о войне и Гитлере, — еще более бурный.

Черв<инская> уезжает в Ниццу. Терапиано куда-то за Шартр.

От Мамченко и о нем — даже слухов нет. Напишу завтра открытку.

У меня гланды и кашель. Сквозняки. Но вздор все.

 

Меня охватывает тоска. О, отчего? Знаю, положим.

Да, хочу, смею хотеть и боюсь, что смею.

Погода хорошая, солнечная и свежая. Гуляли по Henri Martin.

Боже мой. Боже мой, отчего все так? Ты хотел так? И хочешь?

«Милости хочу, а не жертвы».

А не жертвы.

 

Его рождение. Погода светлая и свежая.

Поехали к пруду, но там все тела парижан, которые еще остались. И самые «демократические». Весь задний Париж — пуст. Все лавки до последней заперты.

Вернулись пешком. Пришла Ася. Вид, к удивлению, приличный (редкий).

Получила письмо от Г. Иванова из Биаррица. Удивительно как они все, эти подстарки, ех-молодые — а вернее, они же, — «недосиженные», как они друг друга ругают!

Похабные разговоры о похабном союзе «происходят в сердечной обстановке»!!

 

Почти до дрожи доводят такие вещи, как перепечатка в «П<оследних> н<овостях>» статьи из «Правды» — восхваление «справедливой» войны, которую будут вести большевики в союзе с Францией и Англией — за свободу, против фашизма с его рабством и варварством.

Это уж люди сами не могут дойти до такой лжи, тут язык самого Отца Лжи, — «язык тонкий, длинный, красный и

 

234

 

Погода светлая. Гуляли на Абике до Трокадеро.

 

Гуляли так себе (хотя погода славная, тепло, не жарко, свежий ветер). До сих пор разрыто у них Трокадеро, с выставки, которой сад изгадили. И эти два куба отдельные, вместо прежнего, милого, глупого Трокадеро, Трокадыры — не нравятся мне.

Вечером был толстяк — Карташев. Какой он, в сущности, ограниченный. (Traître², но это честно.)

Устала.

 

Жарко, как-то душнее. Но еще ветерок.

Гуляли без пафоса. Была Червинская, прощаться, — уезжает к Адамовичу. Она мне скорее нравится.

Насчет войны — хуже.

Читаю «Бесов». Шатов — в мыслях — чем не русский Гитлер?

Ах, все равно!

 

Душно, хотели в Bagatelle, но накатились тучи, и хотя ничего не вышло — не рискнули, так гуляли.

Никого не было. Завтра тоже вряд ли кто придет, все уехали.

В Париже тихо, пусто, вечером свистит лягушка, меня кусают мустики³.

Кричу на Володю... из-за денег? Нет. Несправедливо, но справедливо. Хотя лучше бы воздержание. «Тот свет» — ближе и доступнее, чем Россия.

 

Поехали дальше... В Marie d'Aut<euil>. 2 свечки Жанне. Потом к Терезе. Туча, гром, но я не боялась. И туча отошла.

Дома — Кель<берин>, грустный, проводил Лидию, Мандельшт<ам> и Спаржа.

 

 

235

 

Все милые. И Спаржа, и Кельб<ерин> — напрасно Ад<амович> так раздражен.

(От него вялое письмо сегодня.)

Читаю «Бесов». Как удивительно, что он (Дост<оевский>) мог видеть вперед.

 

С утра темно. Гроза. Потом только душно. Дм<итрий> к парикмахеру.

Я — так скучаю.

Ася обедала.

Письмо от Г. Иванова насчет возможностей (и невозможностей) устроиться в Биаррице. Глупое письмо от пьяного Пильского.

Больше ничего.

Военное напряжение все усиливается. Завтра? Послезавтра?

Я писала письмо брату Анатолию.

Цветы завяли. Свежих не достать. Все заперто.

 

День довольно замечательный. Пока эти «демократии» с военными штабами четвертый месяц сидели в Москве, унижаясь всячески для похабного союза, — большевики моментально, за их спиной, заключили договор о «ненападении» — с Гитлером! «Londres est sous le coup de la bombe terrible qui a eclaté cette nuit...», «Les gouvernements de Londres et de Paris sont en état d'alerte...»¹

Все дипломаты, взъерошенные, съехались с vacances² и не знают, что делать. Открывают чрезвычайный парламент в Англии.

М. б., это не только увеличивает шансы войны, но делает ее неизбежной — не знаю, не знаю!

Но есть упоение в «уроке» этим болванам дипломатии и прессы, «окрученным» большевиками. Нужно, нужно знать, к кому лезешь. В конце концов они и Гитлера надуют; хотя он не такой уж дурак, положим. Что будет завтра?

Пожар в сумасшедшем доме.

А Керенский оказался в Пенсильвании и женится на богатой австралийке. Та ли это толстуха, кот<орая> нас возила на автомобиле в прошлом году?

Гуляли хорошо по каналу, погода прелестная.

 

 

236

 

Такой сплошной и промозглый дождь, что едва выходили.

Не могу удержаться от упоения «уроком»: задыхаясь от стыда и ярости, газеты говорят теперь о больш<евика>х то, что мы твердили 20 лет. «Double trahison!»¹. Хотя почему double?

Гитлер не изменял, в верности и любви Франко-Англию не уверял. Вот тебе и «переговоры в Москве в сердечной атмосфере!» А теперь делают делегацию там же pied de grue!²

И какие пошли révélations³.

Хорошо, однако — по-прежнему (и хуже) не видно из всего этого выхода... Кроме отчаяния, т. е. войны, которая меньше всего выход.

Отсюда новая Yvonne⁴.

 

Война уже почти факт. Данциг объявил себя немецким. Пакт Гитлера со Сталиным подписан. Мобилизация.

Да, выхода иного и не было, надо признать по совести.

Никакие переговоры с этим бесноватым, требующим уже всю Польшу, оказались невозможны (как невозможны и с подлой URSS (б<ывшей> Россией). Из Парижа уезжают все, кто может. Мы не можем.

Brun (Grasset) убит женой. Мамч<енко> объявился больной в Лондоне.

Боже мой.

 

Тяжелое состояние духа, с которым все время полусознательно борюсь... или затираю его и не могу затереть.

Опять полупростужена. Все глохну.

Мобилизация проходит уныло. Никакого подъема. Да и откуда ему быть?

Все беженцы взяты на учет — по алфавиту.

Неожиданно явился Г. Иванов из Биаррица. Жену оставил пока там.

Рузвельт, папа, король бельгийский и еще кто-то — воззвания к Гитлеру о мире. Он не внимает, «бросается и в огонь, и в воду» — как прилично бесноватому.

 

 

237

 

Погода свежая. Д<митрий> в подавленном настроении.

В утке 1700.

 

Агония продолжается, но все хуже. Только «чудо» может спасти от беса, самого Отца Лжи, овладевшего полмиром. Ведь он-то и есть «человекоубийца изначала».

В чудо никто не верит, а потому и нет сомнений насчет войны.

Милая погода; в Багателль (откуда мы через канал пешком до café), тишина, зелень, утки, розы, рыбы, купавы, «свод неба голубой»... но этот свод уж отравлен людьми, оттуда ждут смерти — бомб...

Тереза! Тереза!

 

День сероватый, теплый. У Терезы столько свечей, издали словно купина.

На улицах пусто, уныло, люди с газетами. В газетах то же, «coup»¹ отложен на 24 часа. Ася утром требовала, чтоб мы уезжали. Боится синих фонарей.

Дома — Мамченко, черный, худой. Спаржа, Манд<ельшта>м и Г. Ив<анов> с Пигал<лицей>, которая тоже из Биаррица приехала.

Всех призывают, пока по буквам, а потом, будто, сразу всех.

М. уверяет, что не будет войны. Без оснований.

 

Сегодня русское Успение. Ася была, видела Манухиных в церкви. Недавно вернулись и теперь не уезжают. Он даже не верит в войну. Ну, да не все ли равно до них.

В газетах — то же; с минуты на минуту ждут, дипломаты вьются. Гитлер справедливо ответил Даладье насчет «коридора» (а если б Фр<анц>ия была отрезана от Марселя?), но, конечно, неизвестно, что у него сзади слов. Польша уперлась, фатально, в Верс<альский> договор, и державы фатально обречены его и ее защищать. Никому нет выхода, но война тоже не выход, ибо кровью будет нарисована какая-то другая карта Европы, не версальская.

Теплый, почти жаркий день. Мы ездили к Бюрэ, но его нет и следа. Ночью сегодня велено огни тушить везде. Ночь лунная.

Письмо от Греты — никакое.

 

 

238

 

О, какой день!

От катастрофы отделяют нас уже не часы даже, а минуты. Да сейчас, может быть, и минут уже нет...

Утром я пришла в бешенство (непозволительное) против Манухиных. Я не могла себе представить... но не хочу писать, я еще не спокойна. И Тереза мне говорит: «Quand nous sommes incomprises et mai jugées, à quoi bon se défendre? Laissons celà ne disons rien; c'est si doux de se laisser juger n'importe comment! О bienheureux silence qui donne tant de paix à l'âme»¹.

От Черв<инской> письмо из Ниццы. Очень милая она. (Ответила.)

 

Никакого вообразимого выхода. К чему это дипломатическое секретное беганье, летанье, суета?

Насчет М<анухиных> — я была права. Это он, глупый и грубый человек. Он ведь не понимает. Ей, должно быть, стыдно за него.

Но не стоит об этом долго.

День теплый. Дождь только утром.

Вся эта книга советская — бесстыдная, применительная к большевизму.

Тереза! Тереза!

 

Это Она, все Она.

В 2 часа — в город, за южноамер<иканскими> деньгами. Погода тепло-жаркая (не очень). Ася. Жалеет Т<атьяну> Ив<ановну>, которую затуркал этот самодур. Все-таки c'est louche². Неужели она так обманывает себя.

В городе — давка. Толпы народа, авто и нет проезда — роют подземелья. А в нашем quartier³ — пустота. И автобусы идут сюда все пустые.

Струны все натягиваются. Секретные переговоры интенсивнее.

Но сегодня, говорят, бесноватый войдет ночью в Данциг.

Был Мамч<енко>. До чего он милый.

 

 

239

 

Месяц самой тяжелой агонии мира. И с последним днем месяца она закончилась. Бесноватый взял Данциг в эту ночь, атаковал Краков и Варшаву, где уже убитые.

Августовские заметки и мысли.

Очень тяжелое (внешне) лето. Сначала бедность, особенно с апреля по август, постоянный холод, дожди. Тяжело — безвыходная и европейская атмосфера, ежедневное ожидание войны.

Мои мысли в трех направлениях. Или не в направлениях, а как бы три кольца — отдельные, но друг с другом связанные.

Тройственное единство Христа (самого Христа), отражение этого единства в Евангелии. Невоспринятость этого отражения (синтеза). Христианская «мораль» (общепринятая) берется лишь из одной части Евангелия, из его тезы, но без малейшего сознания, что эта теза.

Вообще, Хр<истос> и Ев<ангелие> часто берутся даже по кусочкам, по вкусу. Кусочки относятся либо к тезе, либо к антитезе (когда к последней — также без подозрения, что это антитеза.) Может быть, человеку не по силам даже просто умом понять, что в Хр<исте> — «да» и «нет» слиты, соединены в одно; но даже если это понять (т. е. что они там находятся) — остается загадкой, как они там соединены. Таинственный нечеловеческий синтез. Было бы уже очень много, если бы хоть в сознании открывалось, что в Хр<исте> вот эти самые «да» — «нет» вместе, а как и почему они вместе — это уже для «потом», а сейчас не думать.

Продолжаю, но забыла второе кольцо. Ничего, вспомню. Сейчас думаю, что в данный момент все народы лучше своих правительств. Каждое своего народа не достойно. Ведь ни один народ не хочет войны. А пр<авительст>ва — хотят и решают сами, одни.

Конец августа. Какие тут «мысли», когда надвигается Атлантида.

Длинный и страшный этот август.

И кончился войной!

Что же еще писать?

 

Да, война — еще без объявления, но это неважно. Гитлер напал-таки на Польшу. Бомбардирует Варшаву, объявил

 

240

 

Чему как-то не верят: ведь Польша! Никак не поймут, что Англия не отступится и, если нужно, возьмет Фр<анцию> под мышку и... Подъема, однако, ни малейшего. Италия молчит (Г<итлер> ее будто освободил).

Ася в панике (?). Тьма на улицах и в домах.

Я пошла к дантистке, освободясь.

Интенсивный стыд за всех (себя включая), за войну.

 

Просто не хочу писать. Война и война. Автобусы прекращены.

Завтра и до конца мобилизации жел<езные> дороги закрыты.

Лампы у нас задернуты синим.

С утра Андроников, Ася, Г. Иванов (а Пигалица добыла здесь деньги и укатила обратно в Биарриц).

Главное, Дм<итрий> в нервном состоянии. А мне все равно, так или иначе.

Муссолини объявил (даже Рузвельту), что он hors du conflit².

Морис был отправлен в Гавр.

 

Тогда — 25 лет назад — писала, теперь не могу.

Англия объявила войну.

В Польше уже 1500 убитых от налетов.

Париж черен как уголь и пуст. Каждую ночь (и сегодня) ждут бомб.

У Терезы тихо, тихо.

Дома — Терапиано, М<андельшта>м, Г. Ив<анов>, Мамченко, Фельзен — Илюша!

Не уезжает!

Окна оклеены бумагой накрест.

Италия еще ждет.

 

И Франция объявила войну Германии.

На Лондон был уже налет. Нынче (пишу ночью) ждем на Париж, ждем сирены. В Польше разрушен Ченстохов. (Бомбы и в Отвоцке, где смертельно больной Дима. Он этого не выдержит!) Боже мой!

 

 

241

 

Кошмарное путешествие к Бюрэ, которого мы видели ½ минуты. Почти все метро заперты, других сообщений нет. Все ходят по улицам с масками (у нас нету, и достать нельзя).

Окна облеплены бумагой. Ни одного огня.

Нельзя передать атмосферу. Магазины заперты. В газетах белые места.

О, сирена!

 

Вчерашняя ночь...

А теперь, сейчас, вторая — ожиданья. В «abri»¹ мы не пошли, все равно у нас нет масок. Три часа в темноте, в полусне кошмарном, вместе, прислушиваясь... Но взрывов не было еще слышно. Будут, м. б., сегодня. Говорят, — attendre au pire². Дм<итрий> сначала уверял, что надо не двигаться, привыкать... Теперь видит, что нельзя «привыкать» к Атлантиде. Да и незачем.

Девчонку сестра увозит. Ася уехала в монастырь. Не знаю, что еще писать. Жду.

И тотчас!

 

Пишу раньше, до третьего налета. Вчера не успела написать, как началось. Кончилось через два часа муки, а в 10½, когда после нескольких часов сна вышла в столовую, сегодня — опять сирена. Опять налет и с какой-то стрельбой. Скоро кончилось что-то сегодня. Но тут физика, — можно ли не спать ночи подряд?

Налета не было в эту ночь (на четверг). Но я поздно и плохо спала. Видела себя во сне у Манухиных — но Т<атьяны> Ив<ановны> не было, будто нарочно ушла.

 

Какой день! С утра — вдруг телеграмма от Ксении Мережковской, племянн<ицы> Дм<итрия>, которую мы знали здесь 35 лет тому назад и — видели здесь летом один вечер. Я шутя сказала: вот, будет война, мы приедем к вам. И теперь — voulez-vous venir chez moi à Lausanne?³

Лучше же с ней, чем в Биаррице вдвоем, покинутыми. Но тут начались наши странствия — в префектуру, потом к Бюрэ

 

 

242

 

Жду сирены проклятой. Польшу они обстреливают, но Варшаву еще не взяли (сегодня).

 

Все опять изменилось. В преф<ектур>е прождали напрасно, а у Бюрэ нам сказали — уезжайте немедленно, ибо грозит разрушение Парижа. В Швейцарию не дают виз, сербский посланник говорит, кроме того, что там плохо, да и опасно. Сирены вчера не было, жду сегодня. Если будем живы, завтра должны ехать в Бордо в переполненном поезде — в Ходынке. Целый вечер укладывались. Да, что Атлантида. Был налет на Тулон и Марсель.

 

Уезжаем. В кошмаре. (В посл<еднюю> минуту Ася.) Ждали в адской жаре в наполненном вагоне два часа. Потом поехали. Кошмарная ночь! Кошмарный поезд! Посреди ночи бесполезная Ходынка.

 

Пишу в Бордо. Остались, поезд на Байону уехал. Завтра утром дальше.

(Бордо — это «Gaby mon amour»² Шарля Деренна.)

Жара.

 

<Заголовок:> Бордо — Биарриц.

Чудно выспались в Бордо. Затем — новое путешествие, без дна и покрышки...

Мутно и холодно. В одном поезде, потом вылезли, потом опять туда же, потом, с Байоны, до какой-то Négresse, оттуда

 

 

243

 

 

Биарриц (Britannica).

Дождит, серо, ночь я довольно кричала. Ищем квартиру. Когда мы спали в Бордо — в Париже опять alerte¹.

Пришли Ив<ано>вы.

 

Биарриц (Rocailles).

Переехали туда, где Ив<ано>вы, в Rocailles. Очень мило, но дорого.

Гуляли около океана (погода лучше).

Володя простудился.

Дм<итрий> отправил письмо племяннице.

 

Биарриц.

Погода отчаянная, и дождь всю ночь.

Дм<итрий> пишет письмо Гамсуну.

Володя — Асплунд.

Мне не хочется писать ничего и никому.

 

 

Какая тоска.

 

Б<иарриц>.

Погода лучше. И море лучше. Ходили на Viérge. Здесь все хорошо, если б...

Заходили в церковь. Володя будет регистрироваться в Байоне.

В Польше отчаянье войны.

Париж и Лондон эвакуируют.

 

Биарриц.

Все то же. Не пишется. Скучно очень.

Погода хорошая. Океан. Скучно очень.

 

 

244

 

Rocher de la Vierge¹ (вчера).

 

Биарриц.

Были в той церкви. У Марии.

Большевики тоже напали на Польшу.

Димы наверно нет в живых.

Варшава полуразрушена. Трупы погребают где попало.

Скучно, скучно очень.

 

Б<иарри>ц.

Невероятно скучно. Погода хорошая. Океан голубой.

У дантиста. Потом Г. Ив<анов>. Потом эта Рауш.

Вот как скучно!

Все боятся URSS. Все «пуговицы» задрожали. Что между Гитл<ером> и Ст<алиным> — неизвестно. Какой уговор, какой пакт. И кто кого надует.

 

Б<иарри>ц.

Ничего не писала. Варшава еще держится. Большевики ее в спину. Бомбы, кровь...

 

Биарриц.

Кошмары, конечно. Тяжесть, скука (особенная). Друзья-убийцы сошлись в Брест-Литовске, делят полузадушенную Польшу.

Франц<узская> пресса ругает большевиков ругательски. Спохватились!

На 22 года опоздали.

 

Биарриц.

Сегодня три (первых) письма, пересланных из Парижа. Открытка и письмо от верной Греты. И от Аси.

Дм<итрий> все в тревоге (и в нездоровье).

Англ<ия> и Фр<анция> обращаются с Польшей немного как Бог с Иовом; ничего, мол, терпите пока, а потом у вас будут новые дети, новые волы...

 

 

245

 

Погода теплая.

 

Биарриц.

Все то же. Писала Грете письмо и открытку Мамченке.

В газетах без движения.

Погода сырая, был дождичек, гуляли мало, Дм<итрий> брал (плохую) ванну. Потом пришла эта баронесса — довольно настырливая.

Г. Иванова давно не видела.

А уж как я глуха!

Скука.

 

Б<иарри>ц.

Даже не знаю что — от скуки.

Главное — трудно очень писать о важном, т. к. или слишком многое кажется важным, или ничто. Последнее, пожалуй, вернее.

 

Биарриц.

Погода дивная.

Скучно. Советы поделили Польшу с Германией, но взяли себе (тихим манером) львиную долю. «Торжественное шествие коммунизма в Европу!»

Общий абсурд.

Ходили к той «Марии» дальним путем.

О, как скучно!

 

Биарриц.

Погода еще лучше. Туда-сюда гуляли. Дм<итрий> в дурном расположении.

Гитлер спешит на западный фронт.

Скука продолжается.

 

Биарриц.

Все то же. Шествие большевиков в Европу. Вот когда...

Мы как всегда в одной комнате, ссоримся, особенно утром.

Дм<итрий> в непрерывном беспокойстве о деньгах.

Утром гуляли у океана. Очень хорошо. К вечеру — дождь.

 

246

 

Ждали в нитяной лавке.

Ложь! Ложь! Куда от нее деваться!

 

Биарриц.

Дождя нет, очень хорошо, после Д<митриевой> стрижки на площади — ходили опять к Vierge.

Дм<итрий> хочет в Париж, да и я, пожалуй. Как расстраивает газета, а ведь в ней все то же. Ложь!

Италия пока молчит. Соединится с Гитлером — Сталиным, или нет? Или когда?

Все абсурд.

 

Биарриц.

Тяжелый, угрюмый день. Холод ветра. Варшава сдалась.

Кончена Польша. Торжество большевизма.

Никто не знает, что будет дальше.

Оно:

Тереза! Тереза!

Тереза!

 

Сегодня редкий день в смысле торжества большевиков везде и пакта с наци. Угрозы последних Англии и Франции.

Перевернута страница истории.

Но какие тут могут быть слова, какие записи!

Вечером у Ив<анова> и Пигалицы.

 

Биарриц.

Утром солнце. Мы были у моря. Красивое, черное, — океан.

Потом, в 4, — дождь. Немножко переждали, из Колонн пошли к Марии. Там хорошо, темно, тихо.

Под дождем опять — вернулись.

Большевизация Германии?

Ничего нельзя понять от редкого абсурда.

Варшава разрушена.

Сегодня рождение Терезы на небе.

 

Какие могут быть заметы об этом страшном месяце?

 

247

 

Биарриц.

Повторять газетные вырезки нет смысла. Пусть лежат здесь.

Большевики уже в Балтике, как на Балканах. «Нейтральны».

Абсурд.

Океан грозный, бушующий. Сыро везде.

 

Биарриц.

Самый гадкий день. Непрерывный темный дождь. Мы ссорились, конечно. Все.

Прелестная открытка от Мамч<енко>. Телеграмма от Пиччиоли с неопределенными обещаниями.

Все понемногу примиряются с большевиками (Черчилль). Думают, что без Гитлера все будет великолепно. Боже мой. Боже мой!

 

Биарриц.

Погода лучше, оч<ень> тепло, океан голубой нежности.

Гуляли и утром, и вечером. Денег нет. И Грета не отвечает. У меня кучи всяких грустей и мыслей. Но... «Кому повем печаль мою?»

«Молчи, скрывайся и таи...»

Война — то же.

 

Биарриц.

Жаркая погода. Устала гулять.

Телеграмма от Гр<еты>, что высылает «deux cent»¹.

Погода неверная.

Речь Чемберлена, по-моему, правильная; смысл ее — никаких переговоров ни о чем и никогда с Гитлером. Т. е. война до его исчезновения (не Германии и ее народа).

 

Биарриц.

Буря. Холод.

Среди дня лучше... Нет, утром лучше.

Но океана нет — одна пена.

 

 

248

 

Дождь.

Письма.

Никто не получает наших. Ни мы.

 

Биарриц.

Все дни спутала, вчера — с сегодня.

 

Биарриц.

Серо, холодно, но тихо.

 

Биарриц.

Дождь, дождь.

В газетах та же болтовня. И война. И цензура. И то же непонятие о корне всего — о большевиках, которые уже над всеми «пуговицами» и одолевают Финляндию.

Племянница тел<еграфировала>.

 

Биарриц.

Прелестное, почти жаркое утро и — пронзительный, серо-холодный, до бури ветер днем.

Ходили в церковь, но очень далеко обошли, и на возврате ветер прямо валил с ног.

Все еще жуют речь Гитлера. И все то же. О, какая страшная, тяжелая скука!

Письмо от Пиччиоли. Журнал Кер<енского>, который в Америке, а его объяснения — белое место.

 

Биарриц.

Погода так себе, но нет дождя. Неудача с дант<истом>; обезьяна белая; карточка от Греты. На душе тяжело.

О войне ничего не пишу, т. к. все о<чень> невероятно. Б<ольшеви>ки взяли «пуговицы», очередь за Финляндией.

 

Биарриц.

Неприятный день. Да, надо в Париж. Ничего не поделаешь.

Кошмары войны и Сталина.

 

249

 

Биарриц.

Сплошной дождь. Ходила одна к дантисту. Потом в Колонны.

Володя болен. Говорит — печень.

 

Биарриц.

Лучше погода. Даже почти жарко.

Ссорились. Письмо от М<амченк>о. Деньги Греты. Проспекты пансиона племянницы. Американские девицы. Роскошь.

Речь Чемберлена.

Война — и неизвестность.

 

Биарриц.

Жаркий день. Письмо от Греты.

Хочется в Париж.

Могу ли я терпеть то, что в мире и мир? Нет. Уже почти не могу.

 

Биарриц.

Жаркий... казалось... но ветер, ветер... и холод. И дождь?

В ц<еркви> Марии душно, служба... Хочется в Париж.

 

Биарриц.

Прелестная погода.

Пойми, кто может, почему я ни звука не могу писать — ни здесь, ни даже письма. Иной раз хочется взять большую тетрадь, и все такое ни на что не похожее — записать. Но тотчас не хочется. Невозможно? Или что? Должно быть, от СКУКИ. А что такое — Она?

 

Биарриц.

Серый день. Но тепло.

Неприятное у нас помещение.

Что готовит Гитлер?

Да, странная (и особо — страшная) война.

 

Тепло, почти жарко, теплый и сильный ветер.

 

250

 

Ходили смотреть квартиру, простенькую, но подходящую, как будто. Наняли. Там баба полугорничная, но ничего.

Деньги от племянницы.

Потом гуляли, тучи. Зашла в церковь Жанны. Там неожиданно оказалась и Тереза.

Гитлер наступает и налетает на Англию. О, какое все мертвецкое.

 

Обложное небо, холодный туман, изредка дождь.

Гитлер то наступает, то грозит. Поверх подлости неисчислимая глупость.

Англия в это время торгует с большевиками, расползающимися по Европе, как сальное пятно.

 

Biarritz.

Небо серое, а главное — ужасный холод. Завтра думаем переехать из Rocailles, их не жалеем ничуть. К Madame Gracieuse Elichery-Puyon (бывш<ая> горничная или гувернантка) на rue Gambetta, 14.

 

Biarritz 14, rue Gambetta.

Холодный, как зима, день. Солнце.

Переехали. Камин. Печка. Кажется — ничего.

Тереза! Тереза!

 

Biarr<itz> — Gamb<etta>.

Холодная ясность.

Пришла эта баронесса с вялыми цветами. Ивановы с пирогом.

Скука.

Плохо сплю.

Гитлер рвет и мечет. Странная война... дипломатии (не считая теплой крови). Все совещаются... в Берлине. Еще бы! Турция его обманула, а Сталин, конечно, воевать рядом с ним не пойдет.

 

Биарриц. Gamb<etta>.

Та же холодная ясность. Тихо. Вчера письмо от Мамченки.

 

251

 

У нас довольно тепло.

Немножко денег из Буйноса-Айреса.

35 лет м<аминой> с<мерти>.

 

Б<иарриц> — (Gamb<etta>).

Мои именины. Чудный день (кажется, последний, ибо к ночи потемнело).

Гуляли много — и утром, и потом. Было хорошо, туда, к Испании...

Неизвестно, что решил Гитлер. Налетает на Англию.

Большевики усиленно большевизуют свою добычу — разделенную с Гитл<ером> Польшу. И другие куски, доставшиеся ему.

У нас тепло, у меня даже жарко от камина.

 

 

Такой же дождь отчаянный. Я — к дантисту.

Открытка от Мамч<енко> и В. Н. Буниной.

Неопределимые угрожения Г<итлера>.

 

Погода лучше, но серо и сыро.

Угрожения.

 

Сияющее небо. Допишу завтра.

Засерело вновь. Ивановы с каким-то Кугушевым и Сазонова.

La guerre des nerfs¹.

У Ив<анова> «пошлая метафизика», по Д<митрию>, а по-моему, никакой.

 

Опять дождь. Но мы гуляли без дождя. В Колоннах этот Рафалович с женой, Г. Ив<анов> и Сазонова.

Бросится ли бесноватый? Неизвестно.

Океан может меняться на глазах. Из грязного делается зеленым и обратное.

 

 

252

 

Тепло, мягко. Бледноватое солнце. Открытка от Гр<еты> от 24-го.

Написала ей, Ивонне, Катерине и Спарже.

Ссорились. Дм<итрий> в д<урном> настр<оении> благодаря отказу итал<ьянского> прав<ительства> переслать деньги (2000) от Пиччиоли.

Бесноватый в напряжении.

 

Самый сияющий и прелестный день. Что было — после (ничего особенного, ларингит).

 

Уже хуже, но тепло.

 

Целый день дождь, т<ак> что после обеда мы и не выходили.

«Drôle de guerre»¹, говорят все, ибо... никто не воюет. Гитл<ер> разочаровался в военной помощи б<ольшеви>ков и не знает, что ему делать.

 

Утром дождь, потом ветер. Потом ссорились. Потом ничего.

Бесноватый в том же положении.

 

Чудесная погода. Море в мыле.

Бар<оне>сса выпила Д. Ив<анов> и Пиг<алица> обычны.

Вовне — то же. Б<ольшеви>кам все кланяются. О!

 

Я видела во сне... Потом напишу, если сумею. Но я не боялась, хотя это он-она — ко мне.

Слишком теплая погода, совсем летняя. Красота Мирамар. В Колоннах — Сазонова.

Володя ушел на всю ночь к Ивановым.

От Ил<юши> открытка.

 

Продолжается жара, южный ветер.

 

 

253

 

Писала карточки. Внешнее положение такое же.

Проклятая годовщина:

 

 

26 окт<ября> Дм<итрия> Солунского.

Уже свежеет день. Но еще тепло.

Сюрприз: наш дом в Париже не топится. Что это? Совдепия?

Как туда ехать, Боже мой?

Испуганные Бельгия и Голландия выступили с «миром».

Стыдно не за цензуру (обелившую Алданова), а за «Новороссийцев».

 

Начало 9. В ц<еркви> Ж<анны> Д<евственницы>.

За Бельг<ией> и Голл<андией> — все северные — туда же.

С утра дождик, потом ничего.

На Гитлера было будто бы неудачное покушение в Мюнхене. Bluff!¹

«Le grand écrivain russe...»² в «Biarritz».

 

Очаровательная сероватая погода. Г. Ив<анов> и Пигалица, в ожидании перебивки своей мебели желтым шелком и приемов герцогинь Цетлиных и пр<очее> — он ходит в синема, она — в институт красоты.

Грустно. Или что?

Газеты опротивели. Адольф жаждет голландской тетки.

 

Война — 22 года!

Сплошной дождь, так что утром даже не выходили. Баронесса лепит «grand écrivain». Он в дурном настроении.

А я! А я!

Б<ольшеви>кам все улыбается.

 

 

254

 

Невиданно!

Писала Мамч<енко>, Асе, Ольге Львовне. Вчера Зенз<ино>ву, Морису.

В Париже вчера alerte.

 

Дождь, но меньше.

Днем (до 8 веч.) самое неинтеллиг<ентное> общество (en gros¹ беря).

Этот Рабинович или Рафалович с женой и падчерицей, Ив<анов> с Пигалицей, Сазонова и баронесса... еще кто-то вроде.

Гитл<ер> грозит Голландии и Бельгии.

 

Гитлер с Гол<ландией> и Бельгией, кажется, сел, ему не советуют.

Днем вдруг Кошка, за ней Фаррер, как всегда hagard² и хромый. Уехали на автомобиле.

Погода лучше.

Письмо от Спаржи, из-за кот<орого> мы с Д<митрием> не согласны.

«Антижан». Нет, но я не хочу каверн.

 

То дождик, то солнце. Я больна, — в голове шум, горло, — но гуляла. Пройдет. Письмо от Мамч<енко>.

Пили кофе в тихом кафе. В Колоннах духота, вонь, стрекочущая с кем-то Пигалица в роскошной шубе и туман от дыма.

Да, «все умерли, остальные сошли с ума».

 

Дождь, дождь... Очень надоело.

Надоели и бесполезные газеты.

Днем — португалец (газетник) с Кугушевым.

Вечером — редактор «Биаррица» с этим загадочным Дьяченко, что существует уроками бриджа среди растакуэров³. Пигалица, чтобы проникнуть в это общество (?!), взяла уж у него первый урок. Хвалит ее способности.

О, скука.

 

 

255

 

Дождь такой, что утром нельзя было выйти. И ураган. Наша хозяйка-прислуга больна. Дм<итрий> в скв<ерном> настроении. Повлек меня в серый ураган перед нашим визитом в гетто (к Рафаловичам).

Утром писала Грете, Спарже и Мамч<енк>о.

Гитлер, говорят, до весны ничего не предпримет. Раздирается нерешительностью и сомнениями.

 

Дождь опять и опять. И ветер.

Никого, слава Богу, не видели. (Да, барон<е>сса.)

О Володе странном после допишу.

 

Такое безобразие. Эта фотогр<а>фия португальца, — явно выдумка Ив<анова> с Пигалицей. Собрались вкупе (у нас) с Дм<итрием> в середине ...о, к чему?!! И бар<оне>сса с бюстом, и т. д.

Я оч<ень> скверно спала. К вечеру (только!) погода прояснилась.

Война во всех «нервах». Налеты (пустые) на всю Фр<анци>ю.

 

Дождик, ветер... У него болит живот. Пишет ф<илиппик>и.

Всякие люди, ненужные. Те же, что вчера. Плюс американка, последнего уродства (баронессная).

Боже мой, где ты?

 

Много писем — неутешительных. Да и чем можно утешить... от ЭТОГО?

Погода средняя. Дм<итрий> в лучшем настр<оении>, ибо кончил письмо.

Когда-то мне не хватало этой странички, но теперь — какие слова?

Домой, что ли. Если б сразу, вдруг... Или все равно.

 

Начало солнца. Опять этот португалец. Затем внезапно Кошка.

Затем в доме Фаррер. Затем не знаю что.

 

256

 

Солнце, холодно. Последний португалец. Потом мы куда-то за пропусками. Чтоб уехать в Париж 9-го.

Нет, что мне этот черный холодный Париж.

Корабли топят. Аэропланы летают. А больше ничего.

 

Холодно, но яркое солнце, испанские горы, голубой океан.

К вечеру у Сазоновой, где этот Ля<пути>н с грузинкой и такой холод во вздыбленном домишке!

 

Теплее. Но хорошо.

У стены на Мирамаре.

 

Бледное солнце. Известие, что в Париже у нас будет топка.

 

Погода прямо божественная. Утром мы на Côte Basque¹ (Miramar), вечером тоже гуляли допоздна.

Потом Сазонова, Ивановы, Ляпут<и>ны и князь. Грузинок не было.

Да, еще бар<оне>сса.

Какой у Ив<ано>ва тон неприятный. Деморализующий.

 

Погода еще лучше. Безоблачная, и тепло.

К Испании ходили на закат.

Утром к маяку. Целый день так, все надо идти гулять.

В газетах — все то же. Корабли топятся. И только.

 

Дождь весь день. Темно. Дм<итрий> ждал напрасно своего Атланта.

 

Дождь опять.

Не Атлант, а приехала Кошка (Фаррерша), а сам уехал в Байону и пропал. Очень неприятно мы ее оставили на мок-

 

 

257

 

 

Вес<енняя> погода, солнце, длинные утренние гуляния.

О другом — что писать? Своими словами? Пусть эти тяжелые вырезки из газет...

Когда-то мне мало было этой странички, а теперь... руки не подымаются.

 

Солнце, красивый туман на испанских горах...

Финляндия покорилась? «Они» протянули лапу, попробовали — можно. Безнаказанно?

О, и так всегда! Доколе, Боже мой?!

Будет когда-ни<будь> урок...

 

Дождик, Финляндия не покорилась, и они стали с ней, как с Польшей. «Все» уверяют, что они «душой с ней»... но пальцами не двигают, конечно. Да и не то, а то, что большевикам всё простят в конце концов! Это будет страшнее всего — если будет.

 

Дождь, скука.

 

Дождь. У Ивановых — ужас. Потом напишу. Финны дерутся.

 

Ужасный день, дождь, ветер. Пигалица вечером (вопреки моему мнению) с редактором «Биаррица». Г. Ив<анов> совсем не пришел.

Б<ольшеви>ки продолжают свое. Мир платонически протестует.

Всё простят. Боятся фикции — «количества». Не понимают, что у б<ольшеви>ков эта фикция — уже определенная.

 

Ураган. Буря. Нельзя идти прямо. Не жаль уезжать.

В мире — то же. Охи над Финляндией. Угроза Северным.

 

258

 

Советские оболтусы все те же — идут с пулеметами сзади. И сдаются.

Фр<анцузские> газеты болтают о «croisade»¹ против большевизма. Эхма!

 

Ходила... ах, напрасно!

Известие, что у нас в Париже опять не будут топить.

Малодушно боюсь холода и...

Боже мой, неужели так и будет ужасно? Как вытерпит мир?

Все то же. У нас последнее собрание этих...

Укладку начала.

Погода дивная. Но холодная.

 

Biarritz.

Последний вечер — ночь в Биаррице. Завтра назначен отъезд в черный Париж.

Погода туманная, но утром милая.

Укладка. Видела Сазонову. И этих еще... в Колоннах случайно.

Тошнота такая бывает в аду (от войны этой).

 

Еще B<iarrit>z. Едем в Париж.

День почти обыкновенный, биаррицский. Погода средняя, полутемная. Гуляли, укладывались. С Вол<одей> ссорились (невоспитан и двойная жизнь).

После обеда, около 10 веч<ера>, поехали в авт<обусе> на Negresse.

Ждали, хорошо что не холодно. Ночь в купе. Прошла быстро.

Какой дождь среди синих стекол!

 

Париж.

Опять Париж. Грязный, серый, военный (потом погода исправилась). Длиннейший день, какая усталость!

Были на минутку у Терезы. Там холодно.

Угроза холода, в пятницу тушат радиаторы.

Биарриц — как сон. Я пишу в своем углу.

Очень, очень...

 

 

259

 

 

Холодно, туманно. Ася завтракала.

Все дорого.

Комедия Лиги Наций. По поводу несчастной героической Финляндии. «Les treize»¹ съели издевательство Молотова и даже еще не сговорились исключить URSS. Да что это исключенье!

Господи, какой дьявольский бред!

Тереза, Тереза, где ты? Милая, неужели...

Финляндия — конечно, для Гитлера козырь.

 

Голова болит. С утра — трагедия... Д<имино>ва умывальника, который безнадежно течет и нельзя исправить. Погода такая же, туманно-холодная. Была бедная Маруся. Живет одна с собакой. Ей плохо и внутренне, и внешне. И сердце плохо.

Потом пришла Ася, грубая, как всегда. Но на ней это кора, я ее жалею очень.

Лига Наций «осудила и как бы исключила» Советы. Они же знать ничего не хотят, дерутся с финнами. Письмо от Греты, им скверно, они в Кр<асном> Кресте, все мобилизуются. В Paris Soir оч<ень> интересно о Гитлере.

 

Сегодня ясный, тихий, холодный день. Мы гуляли и утром, и потом. Видела Croissant² справа.

Наша улица темная — всех темнее. Наш картье³ всех пустее.

Аптеки, самые большие, заперты. «Luce»⁴ — наполовину.

Атмосфера тяжелая, — да, словно на корабле в черном океане у Эд<гара> По.

А «смысл» войны, в сущности, все растет. Если победит Гитлер, он провалится от б<ольшеви>ков, но и они тоже провалятся, его победив.

Хорошенькие перспективы!

«Гляньте! Земля провалилась!»

 

 

260

 

Все холоднее, холоднее... Лютая зима, а у нас едва топят.

Ася опять была и неожиданно завтракала. Потом мы выходили. (Я очень плохо спала.)

Потом пришла Спаржа. Она очень милая, говорили много интересного. У него, по-моему, верный взгляд, общий. Но какой ужас — окружение «Посл<едних> Нов<остей>»! Национальная «русскость».

Финляндия — чистейший образец героизма. А «мужиков» посылают «за родину, за Сталина» биться — а нет — пулемет в спину.

 

 

Мокрый туман. Утром я возилась, потом гуляли.

В газетах все еще об этом взорвавшем себя (пустом) немецком крейсере. А больше почти ничего. То есть все то же — громадное чудовище войны.

Никого не было. Я написала Грете.

 

Жестоко холодно. Бледное солнце. Завтракали у Маруси.

Живет одна, но недурно. Она очень постарела. Очень благородная, т. е. родовитая. Вполне, однако, дочь своей среды (высшей) вне «интеллигентности». По природе пассивная. Жизнь очень сложилась ненормально, даже вне беженства. (Какая бездна с «Пигалицей» и низким ее происхождением! Истинная горничная эта!)

В газетах: «Révolution couve en URSS»¹. Пустое. Эта непроходимая по одурению «масса» — никуда.

 

Опять морозный день. Мы гуляли мало и темно.

Б<ольшевики> ухлопали уже 30 000 человек. Но что им! Финляндия — пример всем странам.

Если б чувствовать себя русским (больше, чем я теперь) — какой стыд эти по случаю рождения Сталина его неслыханные восхваления до обожествления! И ведь не тянут за язык, сами стараются. Даже Гитлера так не ублажают свои. Да, какое несмываемое пятно на этом народе.

 

 

261

 

Утром ходили в банк, за мал<енькими> деньгами от Гр<еты>. Тихо, морозно, светло. Гораздо лучше, чем потом, возвращаясь в сумерки. На нашей улице только один фонарь — синяя точка.

Насчет войны — то же. Занимаются самоубийством капитана гр<афа> Шлее, Америка в особенности. С пением псалма Лютера «Господь, крепость моя» добровольцы шведы пошли в Финляндию. Но только добровольцы; Швеция боится и Гитлера, и Сталина одинаково.

 

Туман, мороз. Мысли о деньгах. И другие разные мысли.

Все то же на войне. Пока — défaite¹ грубой советской армии в снегах.

 

Туман, туман морозный...

У Терезы было хорошо, тепло и тихо. Но вокруг...

 

 

Но ни звезды, ни просвета... злой туман.

Дома — Мамченко, Манд<ельштам>, Илюша, Спаржа, Штейгер... и бесконечные споры в разных плоскостях. Особенно с М<амчен>ко. Он видит цель и не видит пути, ни меры (реальности). Штейгер — тот прямо в последней безнадежности.

 

Опять туман. Но мы гуляли засветло, я в финляндской шапке. С утра как-то безалаберно. Девчонка пришла в половине десятого. Я в шапке открывала окна. Потом потеряла ключ, думала — dehors². Оказался у меня в кармане.

Журнал Керенского — все против этих несчастных (эмиграции), кот<орые> все еще утверждают, что Сталин строит «великую Россию». Какой позор! Какой стыд! Я иду спать, Володя еще в «Круге».

 

Плохой день. Дм<итрий> болен, насморк, голова... Я тоже не выходила. Целый день читала «Подростка». Как в тумане. На улицах, кажется, дождь.

 

 

262

 

Много денег вышло, старые долги, уголь.

Боже мой. Все равно.

 

Плохой день. У Дм<итрия> грипп разгорается. Я не выхожу. Читаю, как в тумане, Дост<оевско>го. Приводила в порядок письма. Не заглядывая в них. Особенно... в польские. Он тогда был еще жив.

Война... то же. «Борьба добра со злом», — сказал Георг Англ<ийск>ий.

Но никто не кается в прошлых ошибках. Ведь если оставили б<ольшеви>ков — чему же удивляться? Логика... и даже больше.

 

Плохой день. Ясное солнце. Я утром пошла к Терезе, где хорошо, как никогда: тихо, темно, нежно... ну, словом, точно «домой» пришла. К завтраку вернулась.

Дм<итрий> в гриппе большом. Но к вечеру и я чувствую, что заболеваю. Мой хронический насморк превращается в свербение горла.

Финляндия продолжает заедать эти несчастные орды. Вот оно, фиктивное «количество» без качества!

 

Заболела, как давно не была. Но ничего. Это лучше.

Снег выпал. В мое окно сад — точно Таврический.

 

Тяжелая ночь. Почти обезумела от аспирина. Потеряла время.

День кажется таким длинным... или коротким.

«Идиот» куда хуже «Подростка».

Снег лежит. Холод.

 

Последний листок, пишу до 12, гораздо раньше.

Какой это год был, что сказать? Война, война...

Чуть вышла из гриппа. Или выхожу. Мамченко болен. Пришла Тэффи (?!). Живет в Vanve, квартиру бросила. Рука еще не сгибается. Пришли еще Тер<апиан>о, Червинская, Кельберин, Штейгер (уезжает), Меньшиков и не помню кто.

Завтра допишу Notes, и еще есть место.

 

Никогда не читайте
       Стихов вслух.
А читаете — знайте:
      Отлетит дух.

Лежат, как скелеты,
      Белы и сухи...
Кто скажет, что это
      Были стихи?

Безмолвие любит
      Музыка слов.
Шум голоса губит
      Душу стихов.