Зинаида Гиппиус. Дневники, воспоминания
Парижская ажанда. 1908 г.
День Нового Года почему-то всегда грустный. Не помню иного.
Дима был у Кричевского, потом у Щукина. Дм<итрий> забыл, не пошел, а то и я хотела с ним идти. Вечером читали лит<ургию>, молились.
Нынче второе...
Пришел Бердяев! Утром приехал.
Он милый. Говорили. Не слишком ли сразу заспорили? Пошли провожать его на метро.
Вечером читали лит<ургию>, говорили, мол<ились>. Я писала Тате.
Господи! Щукин умер. Вчера утром упал и умер. Мы как-то не могли поверить.
Лежит, говорят (Дим<итрий> и Дм<итрий>) — лицо другое.
Я по темной мокрой улице ходила к Селениной. Вечером письмо от Фонд<аминского> — ответ на мое. Читали Екклезиаст. Мол<ились>.
На закате гуляли с Димой. К озерам. Тепло (11°). Грустно, светло. Луна розовая. Давно я неба не видела.
Вечером Бердяев не пришел. Мучаемся мы и о Бердяеве. Диме нездоровится. Да какое уж!
Господи! Места не хватит все записать. Дима до завтрака пошел на похороны к Щукину. Дм<итрий> пошел в церковь — там ничего. Дима вернулся с Раппом. Оказывается — Щукин отравился цианистым калием. Вот тебе «простая» жизнь «пустого человека».
Стали люди приходить — кучи, кучи! Все «Селенины», с<оциал>-д<емократы> неизвестные, потом Бердяев со своими Юдифовнами. Минский ...без конца.
Вечером — Фонд<аминский>, по письму его. Рассказал трагедию (драму) Сав<инко>ва. Ох, нехорошо! Эстетика второго сорта, и этика того же. «Влечение» к «красавице»... Жену вон... А «дело» куда?
День тумана и раздраженной грусти. Был Прозор — заика.
Дима зачем-то шатался к Поль Адану, кот<орый> в Каире.
Вечером маленький четверг, потом писали литургии, ...но марко на душе. Я гадкая. Господи! Как все мучает.
Вечером был Бердяев, один. Пытались говорить не о метафизике, выяснить <о> Лид<ии> Юд<ифовне> — замалчивает. Впечатление смутное. Дима опять нападал — полемизировал.
Расстались — неизвестно с чем.
Они ходили к Valette. Я хотела было выйти — но осталась дома. Писала какую-то дрянь.
Сегодня 19 лет, как мы с Дм<итрием> замужем. Дай Бог и еще 19, и еще...
Завтракали Прозор с дочерью. Потом все пошли к Бергсону.
После они к Лабертоньеру. Вечером писали. Голову мыла.
Я заболеваю. Кашляю, насморк. Фондаминский пришел. Говорит — Сав<инков> приехал и «чудо свершилось». Жену оставил, к Зильб<ерберг> нейдет.
(Я ему его вещи поправила. Как было возможно.)
Четверги отложили ради моей болезни.
Продолжаю быть больна. И живот болит. Дима за мной ухаживает.
Дм<итрий> лекцию читал об Андреевск<ом>. Я рада, что не была. Это не «связь». Всех. Т. е. большинство, возмутила. «Реакционная». Там — «рe-волюция — рeлигия...» Сидела одна вся.
Кое-кто все-таки пришли. Рыбакитзе, финляндец с силуэтами. Книжник т. д.
Бердяева не было. Я скверно себя чувствую.
Целый день лежала — целый вечер кричала (письмо ужасающее от гимназиста).
Вечером были: Сав<инков> с женой, Берд<яев> с женой и Фонд<аминский>.
Опять много полемики. Сав<инков> льнет, особенно к Дм<итрию>.
Мне лучше. Писала письма. Обедала одна — они ушли в Revue Psych<ologique> с Севераком.
Думала обо всех.
Обед у давно пристающей Petit, — амишка — жидовка замужем за франц<узом>. Там Сав<инков>, Берд<яев>, Фонд<аминский> — с женами. Дима «хулиганил». А главное — нападал на Бердяева, нехорошо, раздражительно.
Сав<инков> льнет к Дм<итрию>. «Что делать??»
Жена Фонд<аминского> маленькая голубоглазая.
Гадкая погода (ветер) — я и не вышла, писала кое-что.
Дима уходил.
Вечером писали литургию. То есть ектению смотрели.
Пошли с Димой в Passy. Пирожки покупали, цветы, pince-nez. (Свое сломала.)
Вечером четверг. Говорили потом о Бердяеве. (Днем Дм<итрий> у Савинкова был, разговаривал.)
Я днем писала. Дима пошел к жиду обедать, а после пришли Лид<ия> Юд<ифовна> и Бердяев. (Дима после пришел.)
Мне тихо-грустно. Не помощник он нам. И говорить больше не умею с ним. Скучно. Все как в подушку.
Бердяев пришел рано и неожиданно. Но томился. Масса народу. Petit с Негришоном, датчанин лысый, Миша Д. (Карпович), бабы старые, Костылявая и другие. С Селениной опять что-то. Племянница. Че-пу-ха!
Вечером Дм<итрий> опять к Савинкову ходил. Уговаривал царя не убивать. Не для царя — а для Савинкова. Да, Савинкову это поздно, а вообще м<ожет> б<ыть> рано. Т. е. может быть. А надо знать наверное.
Бездельничали с Димой, перед обедом села фельетончик писать.
Вечером свое писали. Спорим.
Убили португальского, и короля — и наследника.
Хотела гулять, да погода гадкая, ветер, слегка снежило.
Писала фельетон, кончила. Читала им.
Кашляю.
Потом Библию — (Исайю) читали.
Письмо от Таты. Грустное какое-то. Тяжелое.
Племянницы. Потом хотела выйти — Ознобишин. Задержал. Пошли-таки с Димой к Сав<инкову>. Его нет, жена, дети, Серг<ей> Ник<олаевич>. (Дима был темный. Ознобишиной об отравлении Щукина.)
Маленький четверг. Молитва просветлила. Писали свое хорошо.
Вечером на метро к Бердяеву.
Маленькие две комнатки, тесно, душно. Две кровати рядом, прикрытые.
Сначала все о пустяках. Он, ведь, не может, все «о» да «о». Я потом «стены стала ломать».
Она — измученная; обмороки.
Обещала лишь что-то про Сер<афиму> П<авловну> сказать... «все»(?)
С утра (т. е. после завтрака, я одеться не успела) — Вера Глебовна Савинкова. Истомленная. Уезжает. Не может больше. Он опять к той. Не успела уйти (Димы не было) — мать Селениной. Что будто Ксения в американца влюбилась и самоубивается. Сама лезбийка старая.
Вечером Грузинская, с ней четверг малый. Для нее, наскоро — но она тише была. А все-таки — какой денек?
А сей еще страшнее. Савинков с Фонд<аминским> вечером. До 3-х часов. Непередаваемый разговор. Тяжелый. Савинк<ов> много рисовался. Безумно самолюбив (я ему сказала, что он слабый, так он позеленел, Дима уводил успокаивать). Говорил с пышностью, что уж либо ко Христу, либо в «тартарары». Ф<ондаминский> написал записку, чтобы его оставили. Мы оставили, а он задыхаясь стал говорить: не верьте ему, он ко мне пришел «огурчиком» — баловаться хочу, семья мне надоела.
Не молитесь за него!
Измучены со вчерашнего. А тут эта Ксения с 3-х часов. Мямлила, плела, что влюблена в американца, а он ее не хочет. Ушла, было, и ребенка хотела выкинуть, а он отверг. Рассердилась я, ну, что это?!
Книжник, Кавкас, Рапп, Грузинская, финляндец, Костылявая...
Господи! Устала я.
Вечером Бердяев с Лид<ией> Юд<ифовной>. Я все время с ней — в «бюро» моем (куда переселилась). Бабья чепуха какая-то Сер<афимой> Павл<овной>, сближение, кресты, потом услышала, под окном, что С<ерафима> П<авловна> ее ругает. А та ей «поклялась крестом», что не ругала, тогда взяла крест у нее и бросила в пруд. И вот все такое...
Беда чистая, скучно мне до смерти в этом во всем. И жалко женщин...
Уже телеграмма от Лид<ии> Юд<ифовны>, что когда продолжить вчерашний разговор. Написала, что раньше пятницы не могу.
Плохая погода, дома сидим. Вечером писали свое. В тишине.
21) Вечером потом прощались... шутили, шалили... У Димы.
Ничего, все хорошо.
С энергией решила ехать на автомобиле к Фондаминским, в Bellevue. Вот хорошо-то! Погода дивная, предвесенняя вся. Троим понравилось!
Он рад был. В лавочку бегал. Жены нет. Люди всякие только у него. Поговорить было нельзя.
Ходили с Димой к Трокадеро, за Дм<итрия> за рукописью.
Ничего, весело, вечер ясный.
Вечером не писали, по<тому> что Дм<итрий> свою рукопись поправлял и огорчился, что так плохо переведено. Дм<итрий> хороший, Дима милый, все хорошие.
Перед обедом ходили с Димой за цветами. Купила хороших, в горшочках. Тепло.
Устроили, как сад!
Четверг большой.
Потом с Димой спорили об женщинах. Но не зло, и вскорости помирились.
Жаль, всех хотелось бы, чтобы все с нами.
Поехала я к Лидии. Тьма, камин только, я одна с ней, а у нее все «знаки». Обо мне гадала по Евангелии. Вышло, что я человек, из которого вышли бесы. Потом пришел Дима за мной. Засыпал в темноте. Нет, боюсь я этих знаков. Но жалею ее. Что я могу?
Писали — сонно. С Димой мы очень хороши. Очень.
Был Бердяев. — Ну и «вообще»... Прозор, между прочим. Минский надутый.
Вечером писали.
Кончили. Дм<итрий> забоялся. Да и как не забояться!
Дома сидела. Племянница была. Потом мы с Димой Павла читали (кор<ректуру>).
Дима злой. В конце на меня заорал. И я разозлилась.
Дима свою книжку готовил (мы помирились), а Дм<итрий> с Павлом возился и со мной ссорился.
Вечером Фондаминчик. Мил, как всегда, Очень женствен.
С Савенковым мы как-то не видимся. Он обижается!
Сидела дома, писала «Репу».
Дима куда-то шлялся. Вечером писали.
Вечером Бердяев, Лидия и Severac. Severac его профетически обличал, что он бездействен и против революции. С Бердяевым у нас не ладится. Дима раздражается.
Завтрачище с Ознобишиным и Мандельштамом (Geminer) у нас. Ужас! Племянница. Дождь.
Ринулись мы с Димой и ездили на автомобиле. По всему городу. В кафе он распалялся на кокотку.
Хромой и конфузливый Амари.
Скука собачья. Народ. Все эти бабы. Я целый день сплю.
А вечером Дима спал.
По дождю гуляли мы с Димой от Concord до Etoile.
Вечером я писала. Думала...
К Фонд<аминскому> на автомобиле. Но дождик, не то, что прошлый раз. Амалия — ничего себе. Оттуда к Ан<ри> Берг<сону>, не застали.
Вечером Дима ушел к Дюмюру. Оттуда порскнул на бульвары.
Пришел размарной......(?)
Вечером, довольно поздно, Бердяев, один. Он лучше втрое без Лид<ии> Юд<ифовны>. Дм<итрий> его любил. Дима был «так себе».
Вообще ничего разговор. Бердяев нам был бы близок, если бы не Лидия, с кот<орой> делать мы не знаем что.
Должна была идти к Селениной, а вместо этого пошли мы с Димой в город книги покупать. Вернулись на автомобиле.
Они с Gemier, а я одна к Лидии Юдиф<овне>.
Опять говорили, все то же. Оказывается — они бывали на Вяч<еслава> Ив<анова> тайных собраниях, в костюмах. Гад Нувель безобразил.
Веч<ером> полумалый четверг.
Ужасный по томлению день! С 4-х часов Хилков с Сел<ениной> — до 8. (И Дм<итрий> все время сидел.) А с 9 до 2-х ночи — Савенков с безмолвным Серг<еем> Никол<аевичем>.
Томительный разговор, как всегда тяжело-бесконечный. (И Дм<итрий> все время сидел!)
Дима завтракал с Волк. Явился, когда у меня уже сидел Бердяй и Кавк<ас>. Пришли еще старухи и ...Борисов, старый дурак.
Я писала фельетон. Шел мартовский снег. Нагрет<ые> льды спятили, голова от треньканья распухла. Дима ушел к Сталю. Там Фондам<инский> с женой и революционеры.
Плохо неделя для Димы началась. Во-первых — известили, что книгу его не будут издавать, поздно, мол; а во 2-х — к комиссару полиции его требуют завтра. Думаем, что по поводу Сав<инкова> как-нибудь. Дима ему от меня письма носил, а за ним следят, повесить, дураки, хотят. Теперь Дима пошел к Бердяеву — говорить «наедине». Веч<ером> мы на «бал» пойдем.
Не выспалась. На балу с Димой сидели. Я с Фонд<аминским> кадриль танцовала. Эти двое, он и жена только и есть.
Грустно, тяжелое впечатление. Приказчичий клуб. Савенков там уже скандалил и обиделся на что-то. Зильберберша красивая, но elle ne me dit rien1. Загробный Ромов разошелся и объяснился мне в любви.
Вчера Диму в полицию требовали. Явные мушары. Дима скандалил и жаловался.
Сегодня мы ездили с ним в Printemps и в Rue Daru за свечами. Вернулись на безумной auto. Мне было весело, но потом я ослабела, заснула, и как-то запала.
Дмитрий читал лекцию в Ecole de Hautes Etudes2. Говорит — отлично сошло (я сдуру дома осталась). Баш председательствовал. Дм<итрий> хорошо читал, хотя и по-fran'цузски.
Оказывается, Бердяев с Юдифовнами и Раппом слетел с автомобиля. Но счастливо еще.
Дождик лупит, а вчера было чудесно.
Все Фондаминчики, Зензинов, Бердяев... Слава Богу, никаких дам, кроме какой-то мгновенной моей поклонницы.
Амалия — прелестная, в сущности.
Впрочем — потом барышни — Поповы.
Вечером к Сталю все, и там столкнулись со всякими с<оциалистами>-р<еволюционерами> и с<оциал>-д<емократами>, кот<орые> на нас нападали. Бурцев. Рапп возмущался Бердяевым.
Дима шлялся где-то днем и мок.
Ездили с Димой на auto к пострадавшей птице-Раппче. Неуютно у них. Она Бердяевскими словами начинена. Хилая.
Вернулись — я случайно распечатала письмо Груз<инской> к Дм<итрию>. Оказывается Маруся объявлена невестой какого-то Данзаса. О, женское!
Был Бердяев вечером. Какой-то разговор не очень. Пришла тут же его статья о «бесах», Дм<итриев> фельетон о Струве с возр<ажениями> Струве.
Ну так вот, говорили. Никак не сговориться! Ох, какой!
Димы ни следа целый день. Завтракал у художника, потом шлялся. А я в Printemps поехала, вот устала! Вернулась на auto.
Вечером Грузинск<ая>. С ней немного молились. Дима Б<ердяева> изругал в фельетоне.
Поехали на лекцию 2-ую Дм<итрия>. Но он читал хуже. Он вообще, бедненький, загрустил. Еще бы! Маруся-Луиза. Одна каша.
Потом пошли в кафе, я, Дима и Бердяев. Ужасно спорили, и жалко его — да нельзя же так!
Четверг не перенесли сюда. Потому что на лекцию Берд<яева> поехали. Интересно, т. е. не лекция, ибо читает он скверно, да и все нам переизвестное, а возражения эс-деков новых. Митя и Окулов.
Куча народу, Рапп и Сталь. Последний нежданно обиделся на нас за разговор.
Дм<итрий> у Манжиарали, а Бердяев у нас обедал. Говорили мы с ним без конца. Дима злился. Потом ушел. Пришли все — а он еще сидит. Измучил меня. А Дима потом на меня же!
Едва живу. Пишу. Воскресенье — скучный день.
Вечером Савенков и Фондаминский.
Рано ушли, и ничего, мало довольно разговаривали.
Савенков — «за нас».
У Ан. Бернар с Борисовым пирог ели. Отдохновение — глупо. Фондаминчик.
Вернувшись стали с Димой друг другу читать статьи, и оказалось, что об одном и том же написали. Только он яснее. Я обиделась.
Ссорились из-за статей. Потом Бурцев пришел и о «куцой конституции» говорил. Вот куда с террора съехал.
С Димой продолжаем ссориться. Он надулся.
Ссорились.
Был большой четверг. И читали лит<ургию>. А потом страшно и жестоко с Димой поссорились. Поругались. Это все в пятницу, а тут была фр<анцузская> дискуссия.
Медленно мирились, клеили рваную статью — в субботу. А в пятницу, кроме, еще пришел днем Митя эс-де, мистический ан<архист> в зародыше, но милы в общем. Планы лекций.
Днем не утомительно, ибо не было баб, а Бердяев, Книжник, и т. д. Рыбак рассказывал об мазохистских оргиях Минского.
Потом, после обеда, Дм<итрий> ушел на бульвары. А мы с Димой вздумали и поехали. Куда? За Бердяевым и Лид<ией> Юд<ифовной>. Пьяный шофер. В Rat-Mort. Бердяев мил, но Лидия сидела кикиморой. Я дурила, плясала с испанцами, любезничала с «девочками». Пили шамп<анское>. Вернулись в 4 на auto.
Плохой день. Я устала, и явилась сначала Грузия, прочла письмо от Маруси, правда угнетенное, точно ее Муля обработала. Дмитр<рий> чернее ночи сделался и ушел.
Ко мне Селенина с младенцем. Дура она. Опять связалась идиотски с кем-то, и опять он ее бросил.
Дм<итрия> жаль очень, но ой нехорошо это все, молчит.
Вечер среди «убивцев». (Днем гуляли с Димой, весна, я спать хотела.) Савенков, муж Доры Бриллиант, умершей в крепости, вдова убийцы Лауница, Серг<ей> Ник<олаевич>, Евг<ения> Ив<ановна>, др<угие>, и невеста Сазонова — «чистейшей прелести чистейший образец» (бежавшая из Сибири; по «Царскому» делу). Удивительно прелестная, лицо и фигура мученицы первых веков.
Сав<инков> уж что-то слишком «за нас». Говорил о споре с Верой Фигнер из-за нас.
Ну да всего не напишешь.
Днем мы гуляли долго с Димой, а вечером мы все к Бердяеву. Неважный разговор. Быстро и внезапно ушли на метро.
У нас — все эти «убивцы», да еще 2 эс-дека, под «мистических анархистов». Но Митя симпатичный. Говорили долго. Один «мещанин» (к пантеизму гнет), а другой «хулиган» (к богоборчеству). С Прокофьевой говорила об Андреевском.
Как-то все раскисли мы. Я спать хотела. И четверга не было. Просто почитали и помолились.
Отвратительный вечер в Cafe de Lilas, где Бердяев читал «о происхождении зла». И вспоминать не хочу. Дима и Дм<итрий> преподло себя вели. Масса все того же народу.
(Вера Фигнер Савинкова проклинает.)
Американцы — с Савенковым.
И масса идиотских баб.
Завтра Дима с 7 ч. утра идет на похороны Гершуни.
Роковой вечер в пятницу дает себя знать. Бердяев прислал длинное ругательное письмо. И не пришел.
Вечером были Баши и т. д.
Дима с 7 утра до 7 вечера хоронил Гершуни.
Мы очень угнетены.
Дима целый день лежал. Я ходила в Lafayette. Ждали Бердяева — напрасно.
Молились, читали. Тата написала, что отец оч<ень> болен. Умрет.
Умер отец. Я не выходила. Темная погода. Молились.
Б<ердяев> завтра придет.
Днем Грузинская, плачущая Селенина... Ушла к бандажисту. Вернулась на auto.
Вечером Бердяев. Объяснение. Дм<итрий> стал его жалеть. Он несчастный, — но для нас вредный.
Свечи мы с Димой ходили покупать. В Luxembourg'e просторно и грифельно. Весна. Серенькая.
Четверг. Было, по-моему, хорошо, но Дм<итрий> потом стал «сомневаться». Бердяевские сомнения.
Ссорились, или так, вообще, — не того.
Из «дам» одна Костылявая, слава Богу. Эс-деки, Книжник, все Belle-vue3 и Савенков (провоцировал, зачем уезжаем).
Вечером к Башу, поздно. Скука. Он стихи читал.
Селенина с глупыми признаниями и самоубийственными письмами.
Дождь.
Дима к Сталю вечером. Мы как-то все ссоримся.
От Бердяева ли, или от чего другого — но нет мира между нами.
Дождь льет. Я скверно спала, ссорилась. У Димы голова болела целый день.
Утром письмо от Груз<инской>, что она с Берд<яевым> и Л<идией> Юд<ифовной> молилась.
А вечером сама пришла. Мол<ились> с ней.
Димино рожденье.
Оставил меня, ушел — говорит в S. Cloud... Я ушла одна. Вернулся поздно. У Фонд<аминского> был.
Бердяев веч<ером> с Лид<ией> Юд<ифовной>. Ничего, мил. Ссоримся.
Опять ссоримся.
Я ходила одна. Весна.
Вечером к Лагарделю поехали. Скука.
Нет отрады.
Не пошла на Какасиелли, дома одна осталась. Они поехали. (Для Бердяева.) Ну — реферат «не для дам». Пришли усталые.
По-моему — Дм<итрий> не должен был этой статьи печатать в газете (о христ<ианстве> опять), а он хочет, хоть выпустил кое-что.
Пришел Рыбакидзе и вдруг — Нувель! Ну да пусть его, я его не боюсь.
Мал<ый> четв<ерг>, читали лит<ургию>. Забоялись опять. Нынче 7 лет с того дня...
Днем Нувель и племянница. Вечером пошли все, с Савенковым, к террористическим вдовам.
Прокофьеву отчитывали. Сав<инков> особенно.
Но живут они мало. Благородство.
Днем устала, ходила. Димы целый день не было. Вечером к Раппам. У Дм<итрия> насморк.
Там все с Рапп говорили.
От Мули письмо!
Дима завтракал с Нувелем. Дм<итрий> ушел к Муле и Марусе. Пришел Дима — туда тоже пошли. Дрянь. Дм<ит-рий> опять черный. (Еще простуженный.)
Поехали на auto к Фондаминским. Обедали там. Вдова Гершуни неважная. Амалия милая.
Устала я душевно сегодня. Разговоры такие... Дмитрий болен. Был Нувель.
Ах, не то...
Молились, как только могли...
Оба с Дм<итрием> мы больны (инфлуэнца). Так что на лекцию Акулова пошел один Дима. Говорил, Бердяев говорил — сдержанно, хорошо.
Хотя и больная, поехали все на auto на вечер Веры Фигнер. Она скромная, бедная, милая. В белом платье. Ее забросали цветами. Но публика холодная. Anatole France говорил речь. Кроме меня и Дм<итрия> читал Минский, но я уехала раньше. Читала стихи (Журавли). Дм<итрий> — Павла. Рано вернулись, с цветами.
Я ходила днем к Селениным, еще больная.
Вечером у меня Савенков был, читал роман, — хороший.
Думала о своем. Я тупа ...и нехорошо.
Сегодня первый раз Бердяев у нас — на четверге. Было хорошо, как будто, вначале, хотя Дима молчал. После Берд<яев> долго сидел — и говорил о пустяках. Это мучительно было. Но ведь он от стыдливости?
Начало. Не хочу еще думать, им очень поддаваться. Мучительно писала гадкий пасхальный рассказ для Гессена, по телеграмме.
Малый четверг.
Дима с Дмит<рием> ездили покупать нужное. Я — шелк для поправок. Еще ничего не знаем.
Ничего не знаем. Писала в книжечку. Вечером кроила, шила.
М<олили>сь.
Дописала.
2-я годовщина нашей св<обод>ы.
Утром Грузинская. Плакала. У Димы страшная мигрень. Мучаемся.
Шила целый день.
Вечером читали 9 Евангелий.
Мы говорили днем.
Вечером были в церкви. Холодно там?
Тихо «решили».
Было все. Днем <...> тишина <...> служба <...>
Тише. Тише. Не надо еще говорить ни о чем.
Надо просто.
Дмитриев хороший. Да и все люди хорошие.
Какая весна! Сыро, но светло! Ездила на auto в Медок, по лесным дорогам.
Я устала от воздуха. Не пошла к Бердяеву. Они были.
Днем дождик, но я ездила на auto в город. Приехали за ними — к Муле обедать.
Дмит<риев> хороший, верно все говорил: Маруси как бы нет.
Ездили в Версаль на 2-х auto с Мулей, Мар<усей> и Дм<итриевым>.
О, какая весна!
Завтракали у нас Фонд<аминский> с Амалией, Severac и Дюмюр. Последний надоел ужасно.
Потом Дмитриев был.
Вечером мы с Димой в театр — le Roi4 смотрели.
Днем я выходила с Димой.
Вечером Лидия Юд<ифовна>. Долгий бесплодный разговор.
Ездила долго по Парижу.
Вечером Савинков и Фондам<инский>. Вдвоем.
Говорили о сборниках. Фонд<аминский> — боялся... Отчего? Милые люди все.
Вечером ездили с Димой на Rond Point, сидели в Bar — весна, весна!
Вечером у нас была Вера Фигнер. Мы с ней «о божественном» ни гугу. Она бедная, замершая. Храбрится.
Днем гуляла с Димой по quartier. О, какая весна! Уж не последняя ли моя? Уж очень я ее чувствую.
Грустно, грустно... С какой болью я отрываюсь... Не лучше ли сразу в Россию?
Вечером Грузинская. Дмитрий нехорош, не то, занят отъездом... Нет, я нехороша.
Много народу вечером... Все. Тов. Митя, Савенков et Cquee, Бердяев, Фонд<аминский>... Савинков идет... Перевернуло это нас.
О, как их жалко.
Наш здесь последний четверг, втроем. Я все время плакала неудержимо.
Был вечером Бердяев. Молились с ним. Хорошо, ничего. Бедный он.
О, какая весна, весна! А я темная от жалости отрыва.
Устаю от укладки. И как-то стеснилось в душе.
Была Амалия, милая, тихая. Фонд<аминский> уехал в Англию... по делам.
Вечером шумели с Димой на Champs Elysees.
Вечером гуляли, днем все укладывались.
Сколько здесь оставляем. Нет, вечером у нас Бердяев и Лид<ия> Юд<ифовна> были.
Милые оба.
Господи!
Завтра мы уезжаем, утром, из Парижа. Завтра!
Теплый дождик идет. Весна. Господи сохрани нас, помилуй, и сохрани здесь всех бедных, милых, глубоких и благородных, кого мы узнали и полюбили. И дай нам, дай нам вернуться сюда более сильными. Да будет воля Твоя.
Едем в Биариц. Дождь идет. Вечером приехали. Отель «Фалер» гадкий.
Отдыхали. Светло. Океан хорош. Гуляли с Димой по берегу. Устали очень.
Поехали завтракать к Птихе, в St. Jean de Luz. Отель новый, хороший. Переедем.
Переехали. Океан здесь хуже, но вообще-то недурно.
Устала. Птиха щебечет.
Катались. Птиха щебечет.
Опять катались. Птиха все щебечет.
Еще раз катались. Птиха нас защебетала.
Уезжает Птиха. Провожали ее. Уф! Ну и щебетунья. Трясет боками и щебечет.
Катались одни. Отдыхаем.
Дни похожи, катаемся. Я в 9 ч<асов> спать ложусь.
Павла конфисковали. Дм<итрий> дрожит, всем неприятно.
Дождь, холод. Едва выходили немного. Речь Столыпина.
Веч<ером> м<олились>.
Ссоримся с Димой из-за Столыпина.
Погода гадкая, но ездили кататься, замерзли.
Сегодня хорошо опять, но не поехали. У Димы голова болела. Днем гуляли с Димой по полям.
Ездили далеко — в Сару. Очень хорошо. Но я устала. От Таты письмо, дачи наняты.
Насморк, лихорадка.
Я пишу не в этот день, а в среду перед Тро<ицей>. Пишу обо в<сем> <...> книгу надо оставить в Париже, нельзя везти с собой в Россию. Мы ссоримся, мы тяжелы, мы одиноки. У нас на сердце тяжесть. Дм<итрий> отдалился, и все мы — не то. Но пусть, не надо останавливаться на <...>. Мы очень <...> уехали в Россию, Савинков пишет нам длинные письма, но тоже уезжает из Парижа по какому-то «старому» делу. Это нас печалит <...> меня <...> то катаемся, или я с Димой гуляю, а Дм<итрий> один. Я часто каменею внутри. Дима не то скучает. Не то тоскует. Надо, надо ехать в Россию, но вот — опять мы одиноки, <...>вавшись, ничего им не дав.
И сами от отрыва как-то замерзли, охладели и внутри себя.
Была изумительна<я> <...> прогу<лка> <...>тив Испании. Потом на гору. Там деревушка на хребте, между дуба-
Сегодня это все было, сегодня и пишу. Теперь я од<на> <...>
Ездили, гуляли — и ссорились. А потом молились среди овец на тиши.
У нас ни жизнь, ни путешествие. Оттого и ссоримся.
Катались, хороший день. Chapela.
Днем ездили. Читали псалмы в ущелье. Вечером был четверг. Луна.
- 1. Здесь: ничего не говорящая, невыразительная (фр.).
- 2. Исследовательский институт (фр.).
- 3. Добропорядочные (фр.).
- 4. король (фр.).
- С. 130. Кричевский Борис Наумович (1866—1919) — публицист, социал-демократ. Один из лидеров «экономизма». Сотрудник парижского журнала А. В. Амфитеатрова «Красное знамя» (вел в 1906 г. вместе с С. П. Мазуренко раздел «Голос Крестьянского союза»). С Мережковскими встречался в Париже в 1907—1908 гг. (оппонент на лекциях Мережковского).
- Щукин Иван Иванович (1869—1908) — совладелец торгового дома «И. В. Щукин с его сыновьями», искусствовед, художественный критик, коллекционер. Автор книги «Парижские акварели» (1901). С 1893 г. жил в Париже, где покончил с собой 3 января 1908 г. из-за надвигавшегося банкротства. Брат предпринимателей, известных коллекционеров: основателя Щукинского музея в Москве на Малой Грузинской Петра Ивановича (1853—1912) и собирателя живописи Сергея Ивановича (1854—1936) Щукиных.
- Дима — здесь и далее Д. В. Философов.
- Дм<итрий> — здесь и далее Д. С. Мережковский.
- Тата — Т. Н. Гиппиус.
- Селенина Екатерина Владимировна, урожд. Романова (1855—?) — сестра милосердия в русско-турецкую войну 1877—1878 гг. Кузина Вл. С. Соловьева, его невеста в начале 1870-х гг. (была, по словам Гиппиус, его «единственной любовью»). См. о ней в кн. Гиппиус «Дмитрий Мережковский» (т. 6 наст. изд. С. 315—316).
- С. 131. Рапп Евгений Иванович (?—1946) — юрист, эсер. В 1917 г. комиссар военного министра Временного правительства А. Ф. Керенского.
- ...Бердяев со своими Юдифовнами... — Сестры Трушевы: Евгения Юдифовна (в замужестве Рапп; 1875—1960) и переводчица, поэтесса Лидия Юдифовна (в первом замужестве Рапп, во втором, с 1909 г., — Бердяева; 1874—1945).
- ...трагедию (драму) Сав<инко>ва. — Имеется в виду увлечение Савинкова в 1908 г. сестрой соратника по террористической организации Л. И. Зильберберга Евгенией Ивановной, в первом браке Сомовой (1885—1942), ставшей его женой (с 1908 по 1916 г. в гражданском браке). Савинков расстался с первой женой В. Г. Успенской и двумя детьми Виктором и Татьяной.
- Поль Адан (1862—1920) — французский прозаик, автор романных циклов «Эпоха» и «Время и жизнь».
- С. 131. Вечером маленький четверг... — «Четверги» — ритуальные вечера у Мережковских, собиравшие с конца 1900 г. «людей, ищущих веры». В них помимо «триумвирата» (Мережковского, Гиппиус и Д. В. Философова) участвовали В. В. Розанов, П. П. Перцов, А. Н. Бенуа, В. В. Гиппиус, В. Ф. Нувель, Л. С. Бакст, С. П. Дягилев. Встречи регулярно стали проводиться с 29 марта 1901 г., с дня Великого четверга Страстной недели, откуда и получили свое название (см. об этом подробные записи в дневнике Гиппиус «О Бывшем»). Из этих «Четвергов» родились Религиозно-философские собрания, первое заседание которых было проведено 29 ноября 1901 г.
- Бергсон Анри (1859—1941) — французский философ, представитель интуитивизма. Автор книги «Творческая эволюция» (1907). Лауреат Нобелевской премии по литературе (1927).
- С. 132. Рыбакитзе (Робакидзе) Григорий (Григол; 1884—1962) — грузинский прозаик, поэт, критик.
- Книжник Иван Сергеевич (наст. имя и фам. Израиль Самойлович Бланк; 1878—1965) — поэт, литературовед, библиограф, печатавшийся под псевдонимами Книжник-Ветров, И. Ветров, И. Надеждин и др. В начале 1900-х гг. пропагандист толстовства. В 1902—1909 гг. в эмиграции во Франции, где сблизился с русскими анархистами, а также с окружением Мережковских.
- Северак Жорж — переводчик на французский язык сочинений Мережковского, Гиппиус, Вл. С. Соловьева и др.
- Petit — Пети Софья Григорьевна, урожд. Балаховская (1871—1966), жена французского юриста и дипломата Е. Ю. Пети.
- Амишка — от фр. ami (друг).
- Жена Фонд<аминского> — Амалия Осиповна.
- С. 133. Ектения (греч. усердие) — название молитвенных прошений, входящих во все церковные богослужения.
- Passy (Пасси) — бывший пригород Парижа, ныне в составе города.
- Миша Д. (Карпович) — по предположению А. И. Серкова, это Михаил Михайлович Карпович (1888—1959), будущий историк, профессор Гарвардского университета (США).
- Племянница — Ксения Владимировна Мережковская.
- Убили португальского, и короля — и наследника. — Король Португалии Карлуш I и наследный принц Луи Филипп были убиты 1 февраля 1908 г. бомбой, брошенной в их экипаж демонстрантами, протестовавшими против репрессий.
- С. 134. Сергей Николаевич — Моисеенко.
- Сер<афима> П<авловна> — Ремизова-Довгелло.
- Ксения — К. В. Мережковская.
- Грузинская Анастасия (?—1920-е гг.) — светлейшая княжна, приятельница Мережковских, ставшая католической монахиней (приняла постриг как монахиня в миру). Умерла в Вильно (Вильнюсе). См. о ней в т. 6 наст. изд. С. 316.
- С. 136. Поехала я к Лидии. — Имеется в виду Л. Ю. Бердяева.
- ...Павла читали (кор<ректуру>). — Мережковский в 1908 г. готовил к изданию в Берлине свою драму «Павел I».
- С. 136. Дима свою книжку готовил... — Имеется в виду первый сборник статей Д. В. Философова «Слова и жизнь. Литературные споры новейшего времени». Книга вышла в Петербурге в 1909 г.
- Савенков — здесь и далее Б. В. Савинков.
- «Репа» — статья Гиппиус (Весы. 1908. № 2), опубликованная под псевдонимом Антон Крайний (см. в т. 7 наст. изд.).
- С. 137. Мандельштам — по предположению А. И. Серкова, это Осип Эмильевич Мандельштам (1891—1938). Окончив Тенишевское училище, поэт с конца 1907 до лета 1908 г. жил в Париже, посещая лекции на словесном факультете Сорбонны. В это время он пишет стихотворения, которыми открыл свой первый сборник «Камень» (1913).
- Хромой и конфузливый Амари. — Имеется в виду Михаил Осипович Цетлин (1882—1945), поэт, прозаик, критик, член партии эсеров, бежавший в 1907 г. в эмиграцию. В 1906 г. под псевдонимом Амари (по имени жены A'Marie) издал в Москве первую книгу «Стихотворения», которая была уничтожена цензурой. Цетлин хромал, опирался на палку, из-за костного туберкулеза. По воспоминаниям друзей, он был человеком доброжелательным, мягким и нерешительным. Обладая значительным капиталом, помогал многим писателям, создавал вместе с женой Марией Самойловной Цетлин (в первом браке Авксентьевой; 1882—1976) издательства, журналы, альманахи.
- С. 138. ...бывали на Вяч<еслава> Ив<анова> тайных собраниях... — Имеется в виду петербургский кружок литераторов, художников, музыкантов, собиравшихся с осени 1905 до лета 1912 г. на «башне» у Вяч. И. Иванова и его жены Л. Д. Зиновьевой-Аннибал (их квартира размещалась в угловой башне дома).
- Сталь (Стааль) Алексей Федорович (1872—1949) — присяжный поверенный, служивший в Московском суде.
- С. 139. Мушар (от фр. mouchard) — фискал, шпик.
- Баш Виктор — филолог, профессор. Парижский знакомый Мережковских.
- Поповы — вероятно, Поликсена Сергеевна и Татьяна Сергеевна, внучки историков, профессоров Московского университета С. М. Соловьева и Н. А. Попова.
- Бурцев Владимир Львович (1862—1942) — публицист, издатель историко-революционных сборников «Былое» (Лондон, 1900—1904; Париж, 1908—1912). Жил в основном в эмиграции. Известность приобрел как разоблачитель провокаторов. Автор книги «Борьба за свободную Россию. Мои воспоминания. 1882—1922» (Берлин, 1923; в Москве вышла с сокращениями и под названием «В погоне за провокаторами», 1928).
- С. 140. ...Дм<итриев> фельетон о Струве... — Имеется в виду статья Мережковского «Борьба за догмат», опубликованная в газете «Речь» 14 дек. 1908 г. (№ 307). В начале этого года философы вступили в острую полемику о «новой религии» и культуре. Мережковский напечатал в «Речи» статьи «Красная шапочка» (24 февр.) и «Еще о "Великой России"» (16 марта). В ответ последовали возражения Струве в той же газете «Спор с Мережковским» (24 февр. «Первый ответ» и 18 марта «Кто из нас "максималист"? Некоторые итоги спора»). Петр Бернгардович Струве (1870—1944) — экономист, историк, философ, критик, публицист, политический деятель; академик Российской Академии наук (1917). Лидер партии кадетов. В 1906—1918 гг. редактор петербургского журнала «Русская мысль». Соавтор сборника «Вехи» (1909), вызвавшего долгую политическую полемику, которая завершилась изгнанием ее участников из России. С 1920 г. в эмиграции. В 1925—1927 гг. в Париже под ред. Струве выходила газета «Возрождение», в 1927—1928 — «Россия», в 1928—1934 в Праге — «Россия и славянство».
- С. 140. Окулов Алексей Иванович (1880—1939) — прозаик, драматург, режиссер. С 1903 г. член РСДРП(б). С 1908 по 1913 г. в эмиграции в Париже. Репрессирован (умер в лагере).
- С. 142. Дора Бриллиант — террористка из эсеровской Боевой организации; соратница Б. В. Савинкова.
- Евг<ения> Ив<ановна> — Зильберберг, вторая жена Б. В. Савинкова.
- ...невеста Сазонова... — М. А. Прокофьева.
- Гершуни Григорий Андреевич (1870—1908) — эсер-террорист, один из основателей и руководитель Боевой организации.
- С. 143. Умер отец. — Сергей Иванович Мережковский (1821—1908), столоначальник Дворцового ведомства Александра II.
- С. 144. Лагардель Юбер (1875—1914) — французский юрист, публицист, теоретик правого синдикализма.
- С. 145. Раппы — вероятно, сестры Трушевы Е. Ю. и Л. Ю. (Бердяева), которые в первом браке были замужем за братьями В. И. и Е. И. Раппами.
- Myля — Мария Н. Данзас. См. о ней и ее дочери в книге Гиппиус «Дмитрий Мережковский» (т. 6 наст. изд. С. 329—330).
- Маруся — дочь М. Н. Данзас.
- Вдова Гершуни — Любовь (Ревекка) Сергеевна, урожд. Шмерлинг, во втором браке Гавронская (?—1930).
- Anatole France, Анатоль Франс (наст. имя и фам. Анатоль Франсуа Тибо; 1844—1924) — французский прозаик. О знакомстве с А. Франсом в парижском салоне писательницы Анны Митрофановны Аничковой, урожд. Авиновой (1868—1935) Гиппиус рассказала в книге «Дмитрий Мережковский» (т. 6 наст. изд. С. 315).
- «Журавли» (1908) — стихотворение Гиппиус.
- Павел — драма Мережковского «Павел I».
- С. 146. ...Савенков был, читал роман. — Б. В. Савинков в это время завершал работу над своей повестью «Конь бледный» (опубл. в 1909 г.).
- ...пасхальный рассказ для Гессена... — Для газеты «Речь» И. В. Гессена.
- С. 150. Павла конфисковали. — Тираж 1-го изд. драмы Мережковского «Павел I» (СПб., 1908) был конфискован. 2-е изд. вышло в этом же году в Берлине.
- Столыпин Петр Аркадьевич (1862—1911) — в 1903—1906 гг. саратовский губернатор. С 1906 г. министр внутренних дел и председатель Совета министров. В ряде выступлений провозгласил курс социально-политических реформ и начал их осуществление.
