Стихи. Дневник. 1911–1921

                    
           У ПОРОГА



                    У ПОРОГА

На сердце непонятная тревога, 
Предчувствий непонятных бред. 
Гляжу вперед — и так темна дорога, 
Что, может быть, совсем дороги нет.

Но словом прикоснуться не умею 
К живущему во мне — и в тишине. 
Я даже чувствовать его не смею: 
Оно как сон. Оно как сон во сне.

О, непонятная моя тревога! 
Она томительней день ото дня. 
И знаю: скорбь, что ныне у порога, 
Вся эта скорбь — не только для меня!

1913
С.-Петербург    


              ОТРЫВОЧНОЕ

Красная лампа горит на столе, 
А вокруг, везде — стены тьмы. 
Я не хочу жить на земле, 
Если нельзя уйти из тюрьмы.

Красная лампа на круглом столе. 
Никто не хочет тьму пройти. 
А если весь мир лежит во зле — 
То надо мир спасти.

Красная лампа на круглом столе... 
Сердце твердит: не то! не то! 
Сердце горит — и гаснет во мгле: 
Навстречу ему нейдет никто.

Лето 1905
СПБ 


                 А ПОТОМ?

Ангелы со мной не говорят. 
Любят осиянные селенья, 
Кротость любят и печать смиренья. 
Я же не смиренен и не свят:

Ангелы со мной не говорят.

Темненький приходит дух земли. 
Лакомый и большеглазый, скромный. 
Что ж такое, что малютка — темный? 
Сами мы не далеко ушли...

Робко приползает дух земли.

Спрашиваю я про смертный час. 
Мой младенец, хоть и скромен, — вещий. 
Знает многое про эти вещи, 
Что, скажи-ка, слышал ты о нас?

Что это такое — смертный час?

Темный ест усердно леденец. 
Шепчет весело: «И все ведь жили. 
Смертный час пришел — и раздавили. 
Взяли, раздавили — и конец.

Дай-ка мне четвертый леденец.

Ты рожден дорожным червяком. 
На дорожке долго не оставят, 
Ползай, ползай, а потом раздавят. 
Каждый, в смертный час, под сапогом,

Лопнет на дорожке червяком.

Разные бывают сапоги. 
Давят, впрочем, все они похоже, 
И с тобою, милый, будет то же, 
Чьей-нибудь отведаешь ноги...

Разные на свете сапоги.

Камень, нож иль пуля, всё — сапог. 
Кровью ль сердце хрупкое зальется, 
Болью ли дыхание сожмется, 
Петлей ли раздавит позвонок —

Иль не всё равно, какой сапог?»

Тихо понял я про смертный час. 
Я ласкаю гостя, как родного, 
Угощаю и пытаю снова: 
Вижу, много знаете о нас!

Понял, понял я про смертный час.

Но когда раздавят — что потом? 
Что, скажи? Возьми еще леденчик, 
Кушай, кушай, мертвенький младенчик! 
Не взял он. И поглядел бочком:

«Лучше не скажу я, что — потом».

Январь 1911
Канн   


       НЕ БУДЕМ КАК СОЛНЦЕ

                                                              Ропшину

О нет. Не в падающий час закатный, 
Когда, бледнея, стынут цветы дня, 
Я жду прозрений силы благодатной...

Восток — в сияньи крови и огня: 
Горело, рдело алое кадило, 
Предвестный ветер веял на меня,

И я глядел, как медленно всходило, 
Багряной винностью окроплено, 
Жестокое и жалкое светило.

Во славе, в пышности своей, оно, 
Державное Величество природы, 
Средь голубых пустынь — всегда одно;

Влекутся соблазненные народы 
И каждому завидуют лучу. 
Безумные! Во власти — нет свободы,

Я солнечной пустыни не хочу, — 
В ней рабье одиночество таится, — 
А ты — свою посмей зажечь свечу,

Посмей роптать, но в ропоте молиться, 
Огонь земной свечи хранить, нести, 
И, покоряя, — вольно покориться.

Умей быть верным верному пути, 
Умей склоняться у святых подножий, 
Свободно жизнь свободную пройти

И слушать... И услышать голос Божий.

Январь 1911
Канн   


                      НЕ СКАЗАНО

Тебя проведу я, никем не замеченного...
                      Со мной ключи. 
Я ждал на пороге молчанием встреченного...
                      И ты молчи. 
Пусть сердце угрюмое, всеми оставленное,
                      Со мной молчит. 
Я знаю, какое сомненье расплавленное
                      В тебе горит. 
Законы Господние дерзко пытающему
                      Один ответ: 
Черту заповеданную преступающему —
                      Возврата нет. 
Но вот уж не друг и не раб тебе преданный
                      Сообщник твой. 
Придя — перешел ты черты заповеданные, 
                      И я с тобой.
В углу, над лампадою, Око сияющее 
                      Глядит, грозя.
Ужель там одно, никогда не прощающее, 
                      Одно — нельзя?
Нельзя: ведь душа, неисцельно потерянная, 
                      Умрет в крови.
И... надо! твердит глубина неизмеренная 
                      Моей Любви.
Пришел ты с отчаяньем — и с упованиями. 
                      Тебя я ждал.
Мы оба овиты живыми молчаниями, 
                      И сумрак ал.
В измене обету, никем не развязанному, 
                      Предел скорбей.
И все-таки сделай по слову несказанному: 
                      Иди. Убей.

Август 1911
СПБ  


         ПОЭТУ РОДИНЫ

                                             А. Меньшову

Угодила я тебе травой, 
зеленями да кашками, 
ширью моей луговой, 
сердцами золотыми — ромашками.

Ты про них слагаешь стихи, 
ты любишь меня играющей... 
Кто же раны мои да грехи 
покроет любовью прощающей?

Нет, люби ядовитый туман, 
что встает с болотца поганого, 
подзаборный сухой бурьян, 
мужичка моего пьяного...

А коль тут — презренье и страх, 
коли видишь меня красивою, 
заблудись же в моих лесах, 
ожигайся моей крапивою!

Не открою тому лица, 
кто красу мою ищет показную, 
кто не принял меня до конца, 
           безобразную, грязную...

Август 1911
СПБ         


       МИНДАЛЬНЫЙ ЦВЕТОК

О теплый, о розово-белый, 
О горький миндальный цветок! 
Зачем ты мой дух онемелый 
Проклятой надеждой ожег?

Надежда клятая — упорна, 
Свиваются нити в клубок... 
О белые, хрупкие зерна, 
О жадный миндальный цветок!

Изъеденный дымом и гарью, 
Задавленный тем, что люблю, — 
Ползу я дрожащею тварью, 
Тянусь я к нему — к миндалю.

Качаясь, огни побежали, 
Качаясь, свиваясь в клубок... 
О кали, цианистый кали, 
О белый, проклятый цветок!

Ноябрь 1911
СПБ     


            ЕГО ДОЧКА

Ее, красивую, бледную, 
Ее, ласковую, гибкую,
     Неясную, зыбкую, 
Ее улыбку победную, 
     Ее платье странное, 
     Серое, туманное,
            Любовницу мою —
                Я ненавижу. 
            И ненависть таю.

Когда в саду смеркается, 
Желтее листья осенние, 
     И светы изменнее — 
Она на качелях качается... 
     Кольца стонут, ржавые, 
     Складки вьются лукавые... 
            Она чуть видна.
                Я ее ненавижу: 
            Знаю, кто — она.

Уйду ли из паутины я?
От сказок ее о жалости,
     От соблазнов усталости... 
Ноги у нее гусиные, 
     Волосы тягучие, 
     Прозрачные, линючие, 
            Как северная ночь.
                Я ее ненавижу: 
            Это — Дьявола дочь.

Засну я — бежит украдкою 
К Отцу — старику, властителю,
     К своему Учителю... 
Отец ее любит, сладкую, 
     Любит ее, покорную, 
     Ласкает лапой черною 
            И шлет назад, грозя.
                Я ее ненавижу, 
            А без нее — нельзя. 
            От нее не уйдешь...
                Я ее ненавижу: 
            Ей имя — Ложь.

Ноябрь 1911
СПБ          


             ПРОТЯЖНАЯ ПЕСНЯ

                                                              Амалии

Звени,
            звени, кольцо кандальное, 
            завейтесь в цепи, злые дни...

Тянись,
            мой путь, в изгнанье дальное, 
            где вихри бледные сплелись.

В полнóчь,
            когда уснут вожатые, 
            бесшумно отползу я прочь. 

Собью,
            собью кольцо проклятое, 
            переломлю судьбу мою.

Прими,
            прими, тайга жестокая, 
            меня, гонимого людьми.

Сокрой,
            укрой ледяноокая,
            морозной ризой, колкой мглой.

Бегут
            пути, никем не сложены, 
            куда бегут? куда ведут?

Иди,
            иди тайгой оснеженной, 
            и будь что будет впереди.

Звезда,
            звезда горит — та самая, 
            которую любил всегда.

Гори,
            гори, меж туч, звезда моя, 
            о вольной воле говори.

Поет
            мне ветер песню смелую, 
            вперед свободного зовет. 

Метель,
            метель свивает белую, 
            свивает вечную постель —

Любви,
            любви тоску незримую, 
            о Смерть, о Мать, благослови.

Прильну,
            склонюсь на грудь любимую 
            и, вольный, — вольно я усну.

Декабрь 1911
СПБ          


          КРЫЛАТОЕ

                                   И. А. Бунину

В дыму зеленом ивы... 
Камелии — бледны. 
Нежданно торопливы 
Шаги чужой весны.

Томленье, воскресанье 
Фиалковых полей. 
И бедное дыханье 
Зацветших миндалей.

По зорям — всё краснее 
Долинная река, 
Воздушней Пиренеи, 
Червонней облака.

И, средь небес горящих, 
Как золото, желты — 
Людей, в зарю летящих, 
Певучие кресты.

Февраль 1912
По     


                    ПОСЛЕДНИЕ СНЫ

           О сны моей последней ночи, 
           О дым, о дым моих надежд! 
Они слетелись ко мне с полночи, 
           Мерцая тлением одежд.

           Один другим, скользя, сменялся, 
           И каждый был как тень, как тень...
А кто-то мудрый во мне смеялся,
           Твердя: проснись! довольно! День.

Май 1912
Париж       


                        ВОЗНЯ

Остов разложившейся собаки 
Ходит вкруг летящего ядра. 
Долго ли терпеть мне эти знаки? 
Кончится ли подлая игра?

Всё противно в них: соединенье, 
И согласный, соразмерный ход, 
И собаки тлеющей крученье, 
И ядра бессмысленный полет.

Если б мог собачий труп остаться, 
Яркопламенным столбом сгореть! 
Если б одному ядру умчаться, 
Одному свободно умереть!

Но в мирах надзвездных нет событий, 
Всё летит, летит безвольный ком. 
И крепки вневременные нити: 
Песий труп вертится за ядром.

Ноябрь 1912
СПБ      


            ЛЮБОВЬ — ОДНА

          ...Не может сердце жить изменой: 
                      Измены нет — любовь одна.
                                                           1896 г.

Душе, единостью чудесной, 
           Любовь единая дана. 
Так в послегрозности небесной 
           Цветная полоса — одна.

Но семь цветов семью огнями 
           Горят в одной. Любовь одна,
Одна до века, и не нами
           Ей семицветность суждена.

В ней фиолетовость, и алость,
           В ней кровь и золото вина,
То изумрудность, то опалость... 
           И семь сияний — и одна.

Не всё ль равно, кого отметит, 
           Кого пронижет луч до дна,
Чье сердце меч прозрачный встретит, 
           Чья отзовется глубина?

Неразделимая нетленна, 
           Неуловимая ясна,
Непобедимо-неизменна
           Живет любовь, — всегда одна.

Переливается, мерцает,
           Она всецветна — и одна.
Ее хранит, ее венчает
           Святым единством — белизна.

Ноябрь 1912
СПБ           


            ПСАЛМОПЕВЦУ

                                                Вл. Бестужеву

О тайнах подземных и звездных 
Поешь ты в пустынной тиши. 
О вечных стихиях и безднах 
Своей одинокой души.

Но своды небесные низки, 
Полны голубой простоты, 
А люди так жалобно близки 
И так же одни, как и ты.

Уйдешь? Но не пить мы не смеем 
Святого земного вина. 
Уйдешь — но смеющимся змеем 
Ползет за тобою вина.

Не ты ль виноват, что голодный 
Погиб у забора щенок? 
Что где-то, зарею холодной, 
Под петлей хрустит позвонок?

Не ты ли зажег крепостную 
Над белой рекою иглу? 
Не ты ли сгущаешь земную, 
Седую, полынную мглу?

Твоей человеческой воле 
Одной — не ответит Господь. 
Ты ждешь и поешь — но Его ли, 
Приявшего бедную плоть?

Не в звездных пространствах — Он ближе, 
Он в прахе, в пыли и в крови. 
Склонись, чтобы встретил Он, ниже, 
Склонись до земли — до любви.

Декабрь 1912
СПБ      


                 СЛОВА ЛЮБВИ

Любовь, любовь... О, даже не ее — 
Слова любви любил я неуклонно. 
Иное в них я чуял бытие, 
Оно неуловимо и бездонно.

Слова любви горят на всех путях, 
На всех путях — и горных и долинных. 
Нежданные в накрашенных устах, 
Неловкие в устах еще невинных,

Разнообразные, одни всегда 
И верные нездешней лжи неложной, 
Сливающие наши «нет» и «да» 
В один союз, безумно-невозможный, —

О, всё равно пред кем, и для чего, 
И кто, горящие, вас произносит! 
Алмаз всегда алмаз, хотя его 
Порою самый недостойный носит.

Живут слова, пока душа жива. 
Они смешны — они необычайны. 
И я любил, люблю любви слова, 
Пророческой овеянные тайной.

Декабрь 1912
СПБ           


                БЕРЕГИСЬ...

Не разлучайся, пока ты жив, 
Ни ради горя, ни для игры. 
Любовь не стерпит, не отомстив, 
Любовь отнимет свои дары.

Не разлучайся, пока живешь, 
Храни ревниво заветный крут. 
В разлуке вольной таится ложь. 
Любовь не любит земных разлук,

Печально гасит свои огни, 
Под паутиной пустые дни. 
А в паутине — сидит паук. 
Живые, бойтесь земных разлук!

Январь 1913
СПБ     


       СЕРОЕ ПЛАТЬИЦЕ

Девочка в сером платьице...

Косы как будто из ваты... 
Девочка, девочка, чья ты? 
Мамина... Или ничья. 
Хочешь — буду твоя.

Девочка в сером платьице...

Веришь ли, девочка, ласке? 
Милая, где твои глазки?

Вот они, глазки. Пустые. 
У мамочки точно такие.

Девочка в сером платьице,

А чем это ты играешь? 
Что от меня закрываешь?

Время ль играть мне, что ты? 
Много спешной работы.

То у бусинок нить раскушу, 
То первый росток подсушу, 
Вырезаю из книг странички, 
Ломаю крылья у птички...

Девочка в сером платьице,

Девочка с глазами пустыми, 
Скажи мне, как твое имя?

А по-своему зовет меня всяк: 
Хочешь эдак, а хочешь так.

Один зовет разделеньем, 
А то враждою, 
Зовут и сомненьем, 
Или тоскою.

Иной зовет скукою, 
Иной мукою...
А мама-Смерть — Разлукою,

Девочку в сером платьице...

Январь 1913
СПБ    


                   КОЛОДЦЫ

Слова, рожденные страданьем, 
Душе нужны, душе нужны. 
Я не отдам себя молчаньям, 
Слова как знаки нам даны.

Но сторожит молчаний демон 
Колодцы черные свои. 
Иду — и знаю: страшен тем он, 
Кто пил от горестной струи.

Слова в душе — ножи и копья... 
Но воплощенные, в устах — 
Они как тающие хлопья, 
Как снежный дым, как дымный прах.

Ты лет мгновенный их не встретил, 
Бессильный зов не услыхал, 
Едва рожденным — не ответил, 
Детей, детей не удержал!

Молчанье хитрое смеется: 
Они мои, они во мне, 
Пускай умрут в моем колодце, 
На самом дне, на самом дне...

О друг последний мой! Кому же, 
Кому сказать? Куда идти? 
Пути всё уже, уже, уже... 
Смотри: кончаются пути.

Февраль 1913
СПБ      


           НАПРАСНО

Я и услышу, и пойму, 
         А все-таки молчи. 
Будь верен сердцу своему, 
         Храни его ключи.

Я пониманьем — оскорблю, 
Не оттого, что не люблю, 
А оттого, что скорбь — твоя, 
А я не ты, и ты не я. 
И пусть другой не перейдет
         Невидимый порог. 
Душа раскрытая — умрет,
         Как сорванный цветок.

Мы два различных бытия. 
Мы зеркала — и ты, и я. 
Я всё возьму и углублю, 
Но, отражая, — преломлю.

Твоя душа... Не оттого ль
         Даю так много ей, 
Что всё равно чужая боль 
         Не может быть моей?

Страдать достойней одному. 
Пусть я жалею и пойму — 
Любви и жалости не верь, 
Не открывай святую дверь, 
Храни, храни ее ключи, 
И задыхайся — и молчи.

Февраль 1913
СПБ    


                      ВСЁ МОЕ   

                                           И. А. Бунину 

День вечерен, тихи склоны, 
Бледность, хрупкость в небесах, 
И приземисты суслоны 
На закошенных полях.

Ближний лес узорно вышит 
Первой ниткой золотой 
И, притайный, — тайной дышит. 
Темной свежестью грибной.

В бело-перистом тумане, 
Зыбко взреявшем, сыром, 
Грезят сизые елани 
Об осеннем, о ночном. 
Чуть звенит по глади росной 
Чья-то песня, чей-то крик... 
Под горой, на двухколесной 
Едет пьяненький мужик.

Над разлапистой сосною 
Раскричалось воронье. 
Всё мне близко. Всё родное. 
Всё мне нужно. Всё мое.

Октябрь 1913
СПБ    


         БАНАЛЬНОСТЯМ

Не покидаю острой кручи я, 
Гранит сверкающий дроблю. 
Но вас, о старые созвучия, 
Неизменяемо люблю.

Люблю сады с оградой тонкою, 
Где роза с грезой, сны весны 
И тень с сиренью — перепонкою, 
Как близнецы, сопряжены.

Влечется нежность за безбрежностью, 
Всё рифмы-девы, — мало жен... 
О как их трогательной смежностью 
Мой дух стальной обворожен!

Вас гонят... Словно дети малые, 
Дрожат мечта и красота...
Целую ноги их усталые, 
Целую старые уста.

Создатели домов лучиночных, 
Пустых, гороховых домов, 
Искатели сокровищ рыночных — 
Одни боятся вечных слов.

Я — не боюсь. На кручу сыпкую 
Возьму их в каменный приют. 
Прилажу зыбкую им зыбку я... 
Пусть отдохнут! Пусть отдохнут!

Январь 1914
СПБ        


                 ПЕРЕМЕННО

Какой сегодня пятнистый день: 
То оживляю дугу блестящую, 
То вижу солнца слепого тень, 
По ширмам рдяной иглой скользящую.

Какой на сердце бесстыдный страх! 
Какие мысли во мне безумятся!
И тьмы и светы в моих стенах. 
Автомобили поют на улице.

Неверно солнце и лжет дождем. 
Но дождь январский еще невернее. 
Мороз ударит, как кистенем. 
В кристаллы мгленье сожмет вечернее.

А я не выйду, — куда во мгу 
Пойду по льду я, в туманы талые? 
Там жгут, колдуя, во льду, в снегу, 
На перекрестках жаровни алые.

Январь 1914
СПБ    



       РЕВОЛЮЦИЯ



                     КТО ОН?

Проклятой памяти безвольник, 
И не герой — и не злодей, 
Пьеро, болтун, порочный школьник. 
Провинциальный лицедей,

Упрям, по-женски своенравен, 
Кокетлив и правдиво-лжив, 
Не честолюбец — но тщеславен, 
И невоспитан, и труслив...

В своей одежде неопрятной 
Развел он нечисть наших дней, 
Но о свободе незакатной 
Звенел, чем дале, тем нежней...

Когда распучившейся гади 
Осточертела песнь Пьеро, — 
Он, своего спасенья ради, 
Исчез, как легкое перо.

Ему сосновый скучен шелест... 
Как претерпеть унылый час? 
А здесь не скучно: гадья челюсть, 
Хрустя, дожевывает нас.

Забвенья нет тому, что было. 
Не смерть позорна — пусть умрем... 
Но увенчает и могилу 
Пьеро — дурацким колпаком.

Март 1918
СПБ 


                      ГДЕ ОН?

                                    Близкому — далекому

Я знаю, что жизнь размерена, 
           и круг ввивается в круг.
Но где он, опять потерянный, 
           опять далекий друг?

Горя каким томлением
           и судьбы чьи — верша,
стремит к своим достижениям 
           уверенная душа?

Мне милы ее огромности,
           то срыв — то всплеск огня.
И все ее сложные темности, 
           прозрачные для меня.

Я знал, какие извилины 
           лежат на его путях.
Но конь не споткнется взмыленный — 
           поводья в крепких руках.

Спокойно в алые дали я
           гляжу — совершений жду.
И что бы ни было далее — 
           я верю в его Звезду!

Апрель 1918
СПБ   


      ЖЕЛТОЕ ОКНО

Иди сюда, взгляни-ка 
Сквозь желтое стекло. 
Взгляни, как небо дико, 
Подземно и светло.

Клубясь, ползет червивый 
И дымный ворох туч. 
Мертво рудеют ивы 
Над желтью жарких круч.

Ручей по дну оврага — 
Как черное вино.
Как жженая бумага — 
Трава в мое окно.

Бессмысленно-кровавы 
Тела апрельских рощ. 
Накрапывает ржавый, 
Сухой и горький дождь.

И всюду эти стекла 
Проклятого окна. 
Земля моя поблекла, 
Земля опалена!

Апрель 1918  


                         ШЕЛ...

                                                    Белому и Блоку

                              1

По торцам оледенелым,
          В майский утренний мороз,
Шел, блестя хитоном белым, 
          Опечаленный Христос.

Он смотрел вдоль улиц длинных, 
          В стекла запертых дверей.
Он искал своих невинных 
          Потерявшихся детей.

Все — потерянные дети, —
          Гневом Отчим дышат дни, —
Но вот эти, но вот эти,
          Эти двое — где они?

Кто сирот похитил малых,
          Кто их держит взаперти?
Я их знаю, Ты мне дал их, 
          Если отнял — возврати...

Покрывало в ветре билось, 
          Божьи волосы крутя...
Не хочу, чтоб заблудилось 
          Неразумное дитя...

В покрывале ветер свищет, 
          Гонит с севера мороз... 
Никогда их не отыщет,
          Двух потерянных — Христос. 

Май 1918
СПБ


                                         Всем, всем, всем

                         2

По камням ночной столицы, 
Провозвестник Божьих гроз, 
Шел, сверкая багряницей, 
Негодующий Христос.

Темен лик Его суровый, 
Очи гневные светлы. 
На веревке, на пеньковой, 
Туго свитые узлы.

Волочатся, пыль целуют 
Змеевидные концы... 
Он придет, Он не минует, 
В ваши храмы и дворцы,

К вам, убийцы, изуверы, 
Расточители, скопцы, 
Торгаши и лицемеры, 
Фарисеи и слепцы!

Вот, на празднике нечистом 
Он застигнет палачей, 
И вопьются в них со свистом 
Жала тонкие бичей.

Хлещут, мечут, рвут и режут, 
Опрокинуты столы... 
Будет вой и будет скрежет — 
Злы пеньковые узлы!

Тише город. Ночь безмолвней. 
Даль притайная пуста. 
Но сверкает ярче молний 
Лик идущего Христа.

Май 1918
СПБ 



                     А. БЛОКУ

                                    Дитя, потерянное всеми...

Всё это было, кажется, в последний,
           В последний вечер, в вешний час...
И плакала безумная в передней, 
           О чем-то умоляя нас.

Потом сидели мы под лампой блеклой, 
           Что золотила тонкий дым,
А поздние распахнутые стекла 
           Отсвечивали голубым.

Ты, выйдя, задержался у решетки, 
           Я говорил с тобою из окна.
И ветви юные чертились четко 
           На небе — зеленей вина.

Прямая улица была пустынна,
           И ты ушел — в нее, туда...
—  —  —  —  —  —  —  —  —  —  —  —  —  — 
Я не прощу. Душа твоя невинна. 
           Я не прощу ей — никогда.

Апрель 1918
СПБ   


            НАПРАСНО

Всю душу не тебе ли я 
           Несу — но тщетно: 
Как тихая Корделия, 
           Ты неответна.

Заря над садом красная,
           Но сад вечерен. 
И, может быть, напрасно я 
           Тебе так верен.

1918
СПБ    


                      ЕСТЬ РЕЧИ...

У каждого свои волшебные слова. 
Они как будто ничего не значат, 
Но вспомнятся, скользнут, мелькнут едва, 
И сердце засмеется и заплачет.

Я повторять их не люблю; я берегу 
Их от себя, нарочно забывая. 
Они мне встретятся на новом берегу: 
Они написаны на двери Рая.

Июнь 1918
СПБ 


            СВЕЧА НЕНАВИСТИ

Рабы, лгуны, убийцы, тати ли — 
           Мне ненавистен всякий грех.
Но вас, Иуды, вас, предатели, 
           Я ненавижу больше всех.

Со страстью жду, когда изведаю
           Победный час, чтоб отомстить,
Чтоб вслед за мщеньем и победою
           Я мог поверженным — простить.

Но есть предатели невинные:
           Странна к ним ненависть моя...
Ее и дни, и годы длинные
           В душе храню ревниво я.

Ревниво теплю безответную 
           Неугасимую свечу.
И эту ненависть заветную
           Люблю... но мести не хочу.

Пусть к черной двери искупления 
           Слепцы-предатели идут...
Что значу я? Не мне отмщение,
           Не мой над ними будет суд,

Мне только волею Господнею
           Дано у двери сторожить, 
Чтоб им ступени в преисподнюю 
           Моей свечою осветить.

Июнь 1918    


              МОЖЕТ БЫТЬ...

Скоро изменятся жизни цветы, 
я отойду ото всех, кто мил, 
буду иные искать ответы,
           если здешние отлюбил.

И не будет падений в бездны: 
просто сойду со ступень крыльца, 
просто совьется свиток звездный, 
           если дочитан — до конца.

Июнь 1918
СПБ 


              НЕ БЫВАЕТ

Нет, не бывает, не бывает, 
Не будет, не было и нет. 
Зачем нас этот сон смущает, 
На безответное ответ?

Он до сих пор кому-то снится, 
И до сих пор нельзя забыть... 
Он никогда не воплотится: 
Здесь — ничего не может быть.

Август 1918
СПБ 


              ЗА КОПЬЯМИ

Горят за копьями ограды, 
В жестокой тайне сочетаний, 
Неугасимые лампады 
Моих сверкающих мечтаний.

Кто ни придет к ограде, — друг ли, 
Иль враг, — войти в нее не смея, 
Лампады меркнут, точно угли, 
Во тьме дыша и ало рдея.

Не знать огней моих лампадных 
Тому, кого страшат потери. 
Остры концы мечей оградных, 
И нет в ограде этой — двери.

Сверкайте, радужные цепи 
Моих лампад, моих мечтаний, 
В бесплодности великолепии, 
В ненужности очарований.

Август 1918
СПБ   


                  ЧАС ПОБЕДЫ

                   ...Он ушел, но он опять вернется. 
                            Он ушел и не открыл лица... 
                 Что мне делать, если он вернется? 
                          Не могу я разорвать кольца...
                                                    «В черту» (1905)

Он опять пришел — глядит презрительно
(Кто — не знаю, просто Он, в плаще) 
И смеется: «Это утомительно, 
Надо кончить — силою вещей. 
Я устал следить за жалкой битвою, 
А мои минуты на счету. 
Целы, не разорваны круги твои, 
Ни один не вытянут в черту.

Иль душа доселе не отгрезила? 
Я мечтаний долгих не люблю. 
Кольца очугуню, ожелезю я 
И надежно скрепы заклеплю».

Снял перчатки он с улыбкой гадкою 
И схватился за концы кольца... 
Но его же черною перчаткою 
Я в лицо ударил пришлеца.

Нет! Лишь кровью может быть запаяно 
И распаяно мое кольцо!.. 
Плащ упал, отвеянный нечаянно, 
Обнажая мертвое лицо.

Я взглянул в глаза его знакомые, 
Я взглянул... И сник он в пустоту. 
В этот час победное кольцо мое 
В огненную выгнулось черту.

Сентябрь 1918
СПБ    


             КАК ПРЕЖДЕ

Твоя печальная звезда 
Недолго радостью была мне: 
Чуть просверкнула, — и туда, 
На землю, — пала темным камнем.

Твоя печальная душа 
Любить улыбку не посмела 
И, от меня уйти спеша, 
Покровы черные надела.

Но я навек с твоей судьбой 
Связал мою — в одной надежде. 
Где б ни была ты — я с тобой, 
И я люблю тебя, как прежде.

Сентябрь 1918
СПБ 


                                ДНИ

Все дни изломаны, как преступлением, 
Седого Времени заржавел ход. 
И тело сковано оцепенением, 
И сердце сдавлено, и кровь — как лед.

Но знаю молнии: всё изменяется... 
Во сне пророческом иль наяву? 
Копье Архангела меня касается 
Ожогом пламенным — и я живу.

Пусть на мгновение, — на полмгновения, 
Одним касанием растоплен лед... 
Я верю в счастие освобождения, 
В Любовь, прощение, в огонь — в полет!

Ноябрь 1918
СПБ  


              ТЯЖЕЛЫЙ СНЕГ

                                                   В. А. Злобину

Звезда субботняя лампады, 
За окнами — тяжелый снег, 
Пространств пустынные преграды, 
Ночных мгновений четкий бег...

Вот 3 удара, словно пенье 
Далекое — колоколов... 
И я, чтоб задержать мгновенья, 
Их сковываю цепью слов.

Ноябрь 1918
СПБ  


              14 ДЕКАБРЯ 18 Г.

Нас больше нет. Мы всё забыли, 
Взвихрясь в невиданной игре. 
Чуть вспоминаем, как вы стыли 
В карре, в далеком декабре.

И как гремящий Зверь железный, 
Вас победив, — не победил... 
Его уж нет — но зверь из бездны 
Покрыл нас ныне смрадом крыл.

Наш конь домчался, бездорожен, 
Безузден, яр, — куда? куда?
И вот, исхлестан и стреножен, 
Последнего он ждет суда.

Заветов тайных Муравьева 
Свились напрасные листы... 
Напрасно, Пестель, вождь суровый, 
В узле пеньковом умер ты,

Напрасно всё: душа ослепла, 
Мы преданы червю и тле, 
И не осталось даже пепла 
От «Русской Правды» на земле.

Декабрь 1918
СПБ  


                      ТИШЬ

На улицах белая тишь. 
Я не слышу своего сердца. 
Сердце, отчего ты молчишь? 
Такая тихая, такая тихая тишь...

Город снежный, белый — воскресни!
Луна — окровавленный щит. 
Грядущее всё неизвестней... 
Сердце мое, воскресни! воскресни!

Воскресение — не для всех. 
Тихий снег тих, как мертвый. 
Над городом распростерся грех.
Тихо плачу я, плачу — обо всех.
 
Декабрь 1918
СПБ   


                       КАЧАНИЕ

Всё «Я» мое, как маятник, качается, 
         и длинен, длинен размах.
Качается, скользит, перемежается — 
         то надежда — то страх.

От знания, незнания, мерцания 
         умирает моя плоть.
Безумного качания страдание 
         ты ль осудишь, Господь?

Прерви его, и зыбкое мучение 
         останови! останови!
Но только не на ужасе падения, 
         а на взлете — на Любви!

Февраль 1919
СПБ  


                          ТЩЕТА

Я шел по стылому, седому льду. 
Мой каждый шаг — ожоги и порезы. 
Искал тебя — и знал, что не найду, 
Как синтез не найду без антитезы.

Смотрело маленькое солнце зло 
(Для солнца нет ни бывших, ни грядущих) —
На хрупкое и скользкое стекло, 
На лица синие мимоидущих.

Когда-нибудь и ты меня искать 
Пойдешь по той же режущей дороге. 
И то же солнце будет озарять 
Твою тщету и раненые ноги.

Март 1919
СПБ    


                                ПОКА

          Я ненавижу здешнее «пока»: 
С концами всё, и радости, и горе.
          Ведь как бы ни была длинна река — 
Она кончается, впадая в море.

          Противны мне равно земля, и твердь, 
И добродетель, и бесчеловечность;
          Одну тебя я принимаю, Смерть: 
В тебе единой не пока — но вечность.

Апрель 1919
СПБ  


                         С ВАРЕВОМ

Две девочки с крошечными головками, 
ужасно похожие друг на дружку, 
тащили лапками, цепкими и ловкими, 
уёмистую, как бочонок, кружку.

Мне девчонки показались занятными, 
заглянул я в кружку мимо воли: 
суп, — с большими сальными пятнами, 
а на вкус — тепловатый и без соли.

Захихикали, мигнули: «Не нравится? 
да он из лучшего кошачьего сала! 
наш супец — интернационально славится; 
а если тошнит, — так это сначала...»

Я от скуки разболтался с девчонками; 
их личики непрерывно линяли, 
но голосами монотонно-звонкими 
они мне всё о себе рассказали:

«Личики у нас, правда, незаметные, 
мы сестрицы, и мы — двойняшки; 
мамаш у нас количества несметные, 
и все мужчины наши папашки.

Я — Счастие, а она — Упокоение, 
так зовут нас лучшие поэты... 
Совсем напрасно твое удивление: 
или ты, глупый, не веришь в это?»

Такой от девчонок не ждал напасти я, 
смеюсь: однако, вы осмелели! 
Уж не суп ли без соли — эмблема счастия? 
Нет, как зовут вас на самом деле?

Хохоток их песочком сеется... 
«Как зовут? Сказать ему, сестрица? 
Да Привычкой и Отвычкой, разумеется! 
наших имен нам нечего стыдиться.

Мы и не стыдимся их ни крошечки, 
а над варевом смеяться — глупо; 
мы, Привычка и Отвычка, — кошечки... 
Подожди, запросишь нашего супа...»

Апрель 1919
СПБ 


                        ЛЕТОМ

                   О, эти наши дни последние, 
                   Обрывки неподвижных дней! 
                   И только небо в полночь меднее 
                   Да зори голые длинней...

Хочу сказать... Но нету голоса. 
На мне почти и тела нет. 
Тугим узлом связались полосы 
Часов и дней, недель и лет.

Какою силой онедвижена 
Река земного бытия? 
Чьим преступленьем так унижена 
Душа свободная моя?

Как выносить невыносимое? 
Чем искупить кровавый грех, 
Чтоб сократились эти дни мои, 
Чтоб Он простил меня — и всех?

Июль 1919
СПБ 


                       ОСЕНЬЮ

     (СГОН НА РЕВОЛЮЦИЮ)

На баррикады! На баррикады! 
Сгоняй из дальних, из ближних мест...
Замкни облавой, сгруди, как стадо, 
Кто удирает — тому арест. 
Строжайший отдан приказ народу, 
Такой, чтоб пикнуть никто не смел. 
Все за лопаты! Все за свободу! 
А кто упрется — тому расстрел. 
И все: старуха, дитя, рабочий — 
Чтоб пели Интер-национал. 
Чтоб пели, роя, а кто не хочет 
И роет молча — того в канал! 
Нет революций краснее нашей: 
На фронт — иль к стенке, одно из двух. 
...Поддай им сзаду! Клади им взашей, 
Вгоняй поленом мятежный дух!

На баррикады! На баррикады! 
Вперед, за «Правду», за вольный труд! 
Колом, веревкой, в штыки, в приклады... 
Не понимают? Небось поймут!

25 октября 1919
СПБ  


                        НОЧЬ

...Не рассветает, не рассветает... 
На брюхе плоском она ползет. 
И всё длиннеет, всё распухает... 
Не рассветает! Не рассветет.

Декабрь 1919
СПБ 


        ПЕСНЯ БЕЗ СЛОВ

Как ясен знак проклятый 
Над этими безумными! 
Но только в час расплаты 
Не будем слишком шумными.

Не надо к мести зовов 
И криков ликования: 
Веревку уготовав — 
Повесим их в молчании.

Декабрь 1919
СПБ   



         ТАМ И ЗДЕСЬ



               ТАМ И ЗДЕСЬ

Там — я люблю иль ненавижу, — 
Но понимаю всех равно: 
          И лгущих, 
          И обманутых, 
          И петлю вьющих, 
          И петлей стянутых... 
А здесь — я никого не вижу. 
Мне все равны. И всё равно.

Январь 1920
Бобруйск 


                    ВИДЕНИЕ

          (ЭТЮД НА «АНТЕ»)

На Смольном новенькие банты 
из алых заграничных лент. 
Закутили красноармейские франты, 
близится великий момент. 
Жадно комиссарские аманты 
мечтают о журнале мод. 
Улыбаются спекулянты, 
до ушей разевая рот. 
Эр-Эс-Эф-ка — из адаманта, 
победил пролетарский гнев! 
Взбодрились оба гиганта, 
Ульянов и Бронштейн Лев. 
Завели крепостные куранты 
(кто услышит ночной расстрел?), 
разработали все пуанты
европейских революционных дел. 
В цене упали бриллианты, 
появился швейцарский сыр...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Что случилось? А это Антанта 
с большевиками заключает мир.

Январь 1920
Минск       


                   ОТТУДА?

                                                    Д. П. С.

Она никогда не знала, 
как я любил ее, 
как эта любовь пронзала 
всё бытие мое.

Любил ее бедное платье, 
волос ее каждую прядь... 
Но если б и мог сказать я — 
она б не могла понять.

И были слова далеки... 
И так — до последнего дня, 
когда в мой путь одинокий 
она проводила меня...

Ни жалоб во мне, ни укора... 
Мне каждая мелочь близка, 
над каждой я плачу, которой 
касалась ее рука...

Не знала — и не узнает, 
как я любил ее, 
каким острием пронзает 
любовь — бытие мое.

И, может быть, лишь оттуда, — 
если она уж там, — 
поймет любви моей чудо 
она по этим слезам...

Май 1920
Варшава      


                  ГЛАЗА ИЗ ТЬМЫ

О эти сны! О эти пробуждения!
          Опять не то ль, 
Что было в дни позорного пленения, 
          Не та ли боль?

Не та, не та! Стремит еще стремительней
          Лавина дней, 
И боль еще тупее и мучительней, 
          Еще стыдней.

Мелькают дни под серыми покровами,
          А ночь длинна. 
И вся струится длительными зовами 
          Из тьмы, — со дна...

Глаза из тьмы, глаза навеки милые,
          Неслышный стон... 
Как мышь ночная, злая, острокрылая, 
          Мой каждый сон.

Кому страдание нести бесслезное
          Моих ночей? 
Таит ответ молчание угрозное, 
          Но чей? Но чей?

Август 1920
Варшава 


                    РОДНОЕ

                                                                Т. И. М

Есть целомудрие страданья 
И целомудрие любви. 
Пускай грешны мои молчанья — 
Я этот грех ношу в крови.

Не назову родное имя, 
Любовь безмолвная свята. 
И чем тоска неутолимей, 
Тем молчаливее уста.

Декабрь 1920
Париж 


                    КЛЮЧ

                        Струись, 
                        Струись, 
Холодный ключ осенний. 
                        Молись, 
                        Молись, 
И веруй неизменней.

                        Молись, 
                        Молись, 
Молитвой неугодной.
                        Струись, 
                        Струись, 
Осенний ключ холодный.

Сентябрь 1921
Висбаден    


                 БУДЕТ

                        И. И. Манухину

Ничто не сбывается.
             А я верю. 
Везде разрушение, 
             А я надеюсь. 
Все обманывают,
             А я люблю. 
Кругом несчастие,
             Но радость будет.
             Близкая радость, 
             Нездешняя — здесь.

1922